Келли Суэйзи
1,597,043 views • 13:54

Я думаю, вы согласитесь, что все люди встречаются со смертью по крайней мере один раз в своей жизни. Но что, если бы эта встреча случилась задолго до вашего перехода в мир иной? Какова была бы жизнь, если бы мёртвые люди жили рядом с вами?

На родине моего мужа, в горах острова Сулавеси в восточной Индонезии, живёт группа людей, которые воспринимают смерть не как отдельное событие, а как постепенный социальный процесс. В Тана Тораджа самыми важными социальными событиями в жизни людей, ключевыми точками социального и культурного взаимодействия являются не свадьбы или рождения детей и даже не семейные ужины, а похороны. Эти похороны отличаются замысловатыми ритуалами, которые объединяют людей в систему взаимного долга, основанного на количестве животных — свиней, куриц и, самое главное, буйволов — приносимых в жертву и распределяемых во имя умерших. Этот культурный феномен, окружающий смерть, — ритуальное принятие конца жизни — сделал смерть самой яркой и запоминающейся чертой жизни тораджей. Длящиеся от нескольких дней до нескольких недель погребальные церемонии — это шумные мероприятия, где воспоминания об умершем являются не столько личной скорбью, сколько уходом, который разделяют все. И этот уход касается как особенностей жизни живых, так и почтения памяти умерших.

Каждый год тысячи посетителей приезжают в Тана Тораджа, чтобы увидеть, так сказать, эту культуру смерти, и для многих людей пышность и длительность этих церемоний несколько несоизмеримы с тем, как мы видим смерть у нас на Западе. Даже если все мы на Земле знакомы со смертью, не все мы воспринимаем её одинаково. И как антрополог я вижу эти различия в восприятии, формируемые в разных социальных и культурных мирах, через которые мы определяем действительность вокруг нас. Мы видим смерть как неоспоримую реальность, как неизбежное биологическое состояние. Тораджи же воспринимают отжившую телесную форму как часть большего социального рождения. И снова, физическое прекращение жизни — это не то же самое, что смерть. Кстати, член общества только тогда становится действительно мёртвым, когда все члены семьи могут согласовать и собрать всё необходимое для проведения похорон, при этом количество затраченных ресурсов зависит от статуса умершего. И эта церемония должна пройти на глазах у всего сообщества и при его участии.

После физической смерти человека его тело помещается в специальную комнату в традиционном месте под названием тонгконан. Тонгконан является символом не только принадлежности к семье, но и символом цикла человеческой жизни от рождения до смерти. То есть, форма здания, где вы родились, такая же как и форма здания, которое понесёт вас к месту отдыха ваших предков. До похорон, которые могут быть проведены спустя годы после физической смерти человека, умершего называют «то макала» — больной или «то мама» — спящий человек. Умерших не выносят из дома, их продолжают символично кормить и за ними ухаживают. Семья в это время начинает проводить ряд ритуалов, благодаря которым сообщество понимает, что один из его членов начинает переход из этой жизни в другую, которая называется Пуя.

Я понимаю, о чём некоторые из вас, возможно, подумали сейчас. «Что?! Она только что сказала, что эти люди живут рядом с телами своих мёртвых родственников?» И это именно то, что я сказала.

Но вместе того, чтобы поддаваться первым эмоциям, возникающим у нас при идее близости к телу, близости к смерти, или как это понятие не соответствует биологическому и медицинскому определению смерти, я предлагаю вам подумать о том, что есть в видении смерти тораджами с точки зрения опыта человечества и что при этом остаётся за рамками медицинского определения смерти. Я считаю, что тораджи признают в обществе и выражают в культуре то, что многие из нас чувствуют, несмотря на широкое принятие биологического определения смерти. Наши отношения с другими людьми, их влияние на нашу социальную реальность не заканчивается с прекращением физических процессов в теле, существует период перехода, когда отношения между живыми и мёртвыми изменяются, но не заканчиваются. Тораджи выражают эту идею длящихся отношений, проявляя большую любовь и внимание к самому видимому символу этих отношений — человеческому телу. Мой муж тепло вспоминает, как он разговаривал и играл и вообще находился рядом со своим ушедшим дедушкой, и для него в этом нет ничего неестественного. Это естественная часть процесса, когда семья смиряется с переменой в отношениях с ушедшим, и эта перемена — это переход от отношения к умершему как к живому к отношению к умершему как к предку. Здесь вы можете видеть деревянные фигуры предков, это уже погребённые люди, их уже похоронили. Их называют «тау тау».

Погребальная церемония переключает родственные отношения на смерть. Она превращает в ритуал влияние смерти на семьи и сообщества. И это также момент самопознания. Это момент, когда люди думают о том, кто они, об их месте в обществе и их роли в жизни по мировоззрению тораджей.

У тораджей есть поговорка о том, что все люди станут бабушками и дедушками, это значит, что после смерти мы все становимся частью линии предков, которая ведёт нас от прошлого к настоящему и определяет, кем станут наши любимые в будущем. То есть, мы все становимся предками для поколений детей, которые придут после нас. И эта метафора о том, что мы часть в большой человеческой семьи; это также то, как дети описывают деньги, вкладываемые ими в жертвенных буйволов, которые должны отнести души людей отсюда в загробную жизнь. Дети объясняют, что они платят деньги за это, потому что они хотят выплатить своим родителям долг за все те годы, которые потратили их родители, вкладывая в них и ухаживая за ними.

Но приношение в жертву буйволов и это ритуальный показ богатства также выражает статус умершего и, в широком смысле, семьи умершего. На похоронах отношения усиливаются и также изменяются в ритуальной драме, которая подчёркивает самую яркую черту смерти — её влияние на жизнь и отношения живых.

То, что всё сконцентрировано на смети, не значит, что тораджи не стремятся к идеалу долгой жизни. Они делают различные упражнения, которые улучшают здоровье и помогают дожить до глубокой старости. Но они не сильно стараются продлить жизнь перед лицом истощающей болезни или в преклонном возрасте. Тораджи говорят, что у каждого есть своего рода отпущенный срок жизни. Его называют «сунга». Ему нужно дать размотаться, как клубку, до его естественного конца.

Так как смерть — это часть культурной и социальной жизни, она влияет на ежедневные решения людей о их здоровье и заботе о нём. Главе клана со стороны матери моего мужа, Ненету Катча, сейчас около 100 лет. И становится всё яснее, что скоро он отправится в путешествие в Пуя. Его смерть будет глубоко оплакиваться. Но я знаю, что семья моего мужа ждёт того момента, когда они смогут в ритуалах показать, что для их жизней значит его памятное присутствие, когда они смогут в ритуалах рассказать повесть его жизни, вплетая его историю в историю их сообщества. Его история — это их история. В его погребальных песнях будет песнь о них самих. И это история без заметного начала и без видимого конца. Это история, которая будет продолжаться даже тогда, когда его тела больше не будет.

Люди спрашивают меня, есть ли у меня страх или отвращение, когда я нахожусь бок о бок с культурой, где физическое проявление смерти встречает нас на каждом шагу. Я вижу нечто действительно преобразующее в идее смерти как социального процесса, а не только как биологического. В действительности, в отношениях между живыми и мёртвыми есть своя драма в системе здравоохранения США, где решения о том, как долго растягивать нить жизни основаны на наших эмоциональных и социальных связях с людьми вокруг нас, а не только на способностях медицины продлевать жизнь. Мы, как и тораджи, основываем наши решения о жизни на значениях и определениях, которые мы приписываем смерти.

Я не предлагаю, чтобы все в этой аудитории побежали и приняли традиции тораджей. Было бы немного тяжело принять их в США. Но я хотела бы спросить: что мы можем получить от идеи того, что физическая смерть — это не только биологический процесс, но и часть большей человеческой истории? Каково было бы смотреть на отжившую человеческую форму с любовью, потому что это непосредственная часть того, кем мы являемся? Если бы мы могли расширить определение смерти до границ всей жизни, мы могли бы воспринимать смерть как часть жизни и, возможно, встречать смерть не только со страхом. Возможно, одним из решений проблем системы здравоохранения США — в частности, проблемы ухода за людьми при смерти — была бы просто смена отношения к смерти. Изменение этого отношения заключалось бы в принятии социальной жизни в каждой смерти. Это поможет нам понять, что тот факт, что мы разговариваем о смерти только в медицинских или биологических ситуациях, является следствием того, что мы избегаем смерть, боимся говорить о ней. Если бы мы могли принимать и ценить другое знание о жизни, включая другие определения смерти, то мы могли бы изменить наши разговоры о конце жизни. Это могло бы изменить то, как мы умираем, но, что ещё важнее, это могло бы изменить то, как мы живём.

(Аплодисменты)