Трейси Шевалье: Картины и их истории

Я расскажу вам о том, что меня сильно мучит. Подозреваю, что многие из вас тоже от этого страдают. Когда я хожу по картинной галерее, зал за залом, после 15-20-ти минут я ловлю себя на мысли, что я уже не думаю о картинах. Я сосредоточена не на них, а на той чашечке кофе, которая мне так необходима, чтобы проснуться. Это признаки музейной усталости.

Кто из вас страдает от неё? Да. Ха-ха! Возможно, вас хватит на более, чем 20 минут, возможно, менее. Но думаю, мы все от этого страдаем. И есть ли у вас при этом чувство вины? Я, например, смотрю на полотно на стене и думаю: кто-то же повесил его туда, кто-то посчитал его достойным моего внимания, а я не всегда вижу его. Так и получается: часто я просто не замечаю его.

И я покидаю галерею с грустью. Я недовольна собой, меня мучит чувство вины. Я думаю, что проблема именно во мне, а не в картине. Нехорошо вот так покидать картинную галерею.

(Смех)

Думаю, нам надо успокоиться. Когда вы идёте в ресторан и просматриваете меню, разве вам нужно заказывать все присутствующие там блюда? Нет! Вы выбираете. Если вы идёте в магазин купить рубашку, разве вы будете примерять каждую рубашку или купите их все? Конечно, нет. Вы сделаете выбор. Это нормально. Так почему же тогда мы не должны выбирать, направляясь в картинную галерею? Почему это мы должны любоваться каждой картиной?

Я изменила к этому подход. Я поступаю так: первый раз я прохожусь по галерее довольно быстро. Я осматриваюсь и выделяю для себя те полотна, которые по какой-то причине цепляют меня. Я пока не знаю, почему мне хочется остановиться у них, но что-то притягивает меня как магнит. Затем я игнорирую другие полотна и концентрируюсь на «моих». Поэтому выбор — это первое, что я делаю. Я выбираю картину. Возможно, я выберу 1 из 50-ти. Затем я становлюсь перед этим полотном и рассказываю себе о нём историю.

Почему? Думаю, мы для этого рождены, наша ДНК толкает нас рассказывать истории. Мы постоянно рассказываем истории, обо всём, потому что наш мир безумен и хаотичен, и с помощью историй мы пытаемся придать ему смысл, упорядочить его. Почему бы не применить всё это к картинам? Я приготовила ресторанное меню посещения картинной галереи.

Я покажу вам 3 полотна. Все они когда-то заставили меня остановиться и создать о них историю. Первое полотно не нуждается в представлении. Это «Девушка с жемчужной серёжкой» Яна Вермеера, датского художника 17-ого века. Это полотно восхитительно. Я впервые увидела его в возрасте 19-ти лет. Я тут же купила его плакат; 30 лет спустя он всё ещё у меня есть, висит дома. Он сопровождает меня, куда бы я не отправилась. Я не устаю им наслаждаться.

Сперва в этом полотне меня привлекли использованные художником прекрасные оттенки и свет, падающий на её лицо. Но то, что заставляло меня год за годом возвращаться к этому портрету — это противоречивое выражение её лица. Я не могу сказать, счастлива она или грустна, и я постоянно меняю мнение. Именно это заставляет меня возвращаться в этой картине.

Этот плакат висел у меня на стене уже 16 лет, когда я однажды посмотрела на неё и задумалась: что же художник сделал, чтобы добиться от неё такого взгляда? Именно тогда я впервые подумала, что выражение её лица отражает её отношение к нему. Прежде это полотно было для меня лишь портретом девушки. Теперь же оно стало для меня портретом отношений. Я задумалась: какими были их отношения?

Я решила узнать; я провела исследование и обнаружила, что нам неизвестно, кто эта девушка. Мы не знаем ни одну модель, когда-либо позировавшую для Вермеера, и о нём самом известно довольно мало. Я воскликнула: «Ура!» Теперь я могу вообразить любую историю.

Вот как это у меня получилось. Сначала я подумала: нужно, чтобы она как-то оказалась в доме. Откуда Вермеер её знает? Были предположения, что она была его 12-летней дочерью. Когда полотно было написано, его дочери как раз было 12 лет. Я не согласилась. Это довольно сокровенный взгляд, но дочь вряд ли так посмотрит на отца. К тому же, в датской живописи того времени открытый рот женщины означал её сексуальную доступность. Вермеер не стал бы писать портрет дочери именно так.

Поэтому это не его дочь, но кто-то физически ему близкий. Кто ещё мог быть в доме? Служанка, милая служанка. Она в доме. Как она может попасть в мастерскую? Мы мало знаем о Вермеере. Из тех мелочей, которые нам известны, мы знаем, что он женился на католической женщине, и они жили с её матерью. В доме у Вермеера была своя мастерская. Также у него было 11 детей. Это точно был хаотичный и шумный дом. Если вы прежде видели полотна Вермеера, вы знаете, что они невероятно тихие и спокойные.

Как ему удалось писать спокойные полотна с 11-ю детьми вокруг? Он умел уединяться. Он закрывался в мастерской и говорил: «Никому сюда не ногой. Ни жене, ни детям. Только служанка может войти для уборки». Так она попадает в мастерскую, он добился своего. Они вместе. И он решает написать её портрет.

Он просит её остаться в простой одежде. Однако все или почти все женщины на полотнах Вермеера были одеты либо в бархат, либо в шёлк, либо в мех — очень роскошные материалы. Она же была одета просто; бросается в глаза лишь её жемчужная серёжка. Будучи служанкой, она точно не могла себе позволить пару жемчужных серёжек. Если они принадлежат не ей, то кому? У нас есть список вещей Катарины, супруги Вермеера. Среди них было жёлтое пальто с белым мехом, жёлтый и чёрный корсет, и эти вещи можно видеть на разных женщинах, героинях картин Вермеера. Из этого становится ясно: её вещи заимствовали другие женщины. Поэтому несложно догадаться, что и эти серёжки принадлежали его жене.

Так мы сложили части нашего ребуса. Она долгое время находится с ним в мастерской. На эту картину ушло много времени. Они проводили всё это время наедине. На ней жемчужные серёжки его жены. Она прекрасна. Она влюблена в него, она в замешательстве. Знает ли об этом его жена? Возможно, нет. И если она не знает? Вот она, наша история.

(Смех)

Следующее полотно, о котором я расскажу — «Мальчик, строящий карточный домик» Жана-Батиста Шардена. Этот французский художник 18-ого века знаменит своими натюрмортами, но иногда он писал и портреты. Он написал 4 версии этого полотна; на каждом разные мальчики, сосредоточенно строящие карточные домики. Эта версия моя любимая. На других мальчики или слишком большие, или слишком маленькие, а на этой, как сказала бы героиня сказки «Три медведя», как раз такой, как нужен.

Он ещё не мужчина, но уже и не ребёнок. Его невинность и опыт сбалансированы; именно это заставило меня остановиться перед этой картиной. Его лицо напомнило мне портреты руки Вермеера. Свет падает слева; его лицо находится в центре картины, оно озарено светом. Когда я рассматривала это полотно, я не переставала повторять: «Посмотри на меня, ну посмотри же». Он не посмотрел. Он продолжал смотреть на карты. Именно это так завораживает в этом полотне: он занят своим делом и не смотрит на нас. Для меня это и есть признак шедевра — наличие в картине какой-то неразгаданности. Он никогда на меня не посмотрит.

Я подумала о такой истории: если бы я была на его месте, кто бы мог на него смотреть? Точно не художник, этот вариант мне не нравится. Возможно, кто-то старше его, какой-нибудь мужчина, слуга постарше. Он смотрит на молодого слугу и говорит: «Посмотри на меня. Позволь предостеречь тебя от ошибок в будущем. Ну взгляни же на меня». Но он так и не смотрит.

Опять же, как и в «Девушке с жемчужной серёжкой», разгадка отсутствует: мы не знаем, счастлива она или нет. Я написала о ней целый роман, но до сих пор не знаю, счастлива она или нет. В поисках ответа мы снова и снова возвращаемся к полотну, ищем подходящую историю. Мы её находим, и мы довольны на какое-то время. Но затем любопытство возрождается, и мы снова идём к полотну.

Последняя картина, о которой я расскажу, называется «Неизвестный» неизвестного художника. (Смех)

Это портрет кого-то из династии Тюдоров, купленный Национальной портретной галереей. Они думали, что это портрет сэра Томаса Овербери, но затем обнаружили, что это не так. Они и сейчас не знают, кто это.

Если в Национальной портретной галерее они не знают всё о картине, она не так уж ценна для них: они не могут повесить её, т.к. не знают, кто это. Поэтому, к сожалению, этот сирота проводит большинство своего времени в хранилище, рядом с другими сиротами. Многие из них — прекрасные полотна.

Этот портрет привлёк моё внимание по трём причинам. Первая — разногласие между его улыбающимся ртом и задумчивыми глазами. Он не счастлив, но почему? Во-вторых, меня привлекли его ярко-розовые щёки. Он краснеет, потому что с него пишут портрет! Он, скорей всего, постоянно краснеет. Что заставляет его так краснеть? В-третьих, меня привлёк его роскошный дублет. Серый шёлк, эти прекрасные пуговицы. Он напоминает мне что-то мягкое и уютное, вроде одеяла на кровати.

Смотря на него, я всё думала о кроватях, его красных щеках и, конечно, о сексе. И я подумала: может, он именно об этом и думает? И если я сочиняю эту историю, каков будет её конец? О чём мог волновался молодой Тюдор? Я подумала: возьмём Генриха VIII. Он должен был думать о наследстве, о своём наследнике. Кто унаследует его имя и состояние? Вы собираете всё это вместе, и вот вам история, которая всё объясняет. Но она заставляет вас возвращаться снова и снова. Вот вам история. Она короткая.

«Краснощёкий».

Я до сих пор ношу белый дублет из парчи, что Каролина подарила мне. У него простой высокий воротник, съёмные рукава и замысловатые пуговицы из кручёной шёлковой нити. Он очень хорошо сшит и даёт ощущение уюта. Он заставляет меня думать об одеяле на огромной кровати. Возможно, она хотела именно этого. Впервые я надел его на изысканный обед, который её родители устроили в нашу честь. Я начал краснеть ещё до того, как встал произнести речь; я знал это. Я всегда много краснею: от физических нагрузок, от вина, от эмоций.

В детстве меня дразнили сёстры и одноклассники, но не Джордж. Только Джордж мог называть меня Краснощёким. Я никому больше не позволял. Он произносил это слово как-то мягче. Когда я произнёс речь, Джордж не покраснел, а стал бледный, как мой дублет. Он не должен был быть удивлён: все давно знали, что в один прекрасный день я женюсь на его двоюродной сестре. Но слышать эти слова трудно, ещё труднее мне было их произносить.

Вскоре я нашёл Джорджа на террасе с видом на сад. Он пил весь вечер, но всё ещё был бледен. Мы стояли и смотрели, как служанки срезают салат. «Тебе нравится мой дублет?», — спросил я.

Он посмотрел на меня. «Кажется, что воротник душит тебя».

«Мы будем часто видеться, — настоял я. — Мы можем охотиться вместе, играть в карты, ходить в суд. Ничего не изменится». Джордж не ответил. «Мне уже 23, мне пора жениться и родить наследника. От меня этого ждут».

Джордж опустошил ещё один бокал красного вина и повернулся ко мне: «Поздравляю тебя с наступающей свадьбой, Джеймс. Я уверен, вы будете счастливы вместе». Больше он меня Краснощёким не называл.

Спасибо.

(Аплодисменты)

Спасибо.

(Аплодисменты)