Томас П. Кэмпбелл: Вплетая повести в галереи музея

Когда я задумался о карьере в сфере искусства, я поехал учиться в Лондон. Одним из моих преподавателей был раздражительный итальянец по имени Пьетро, который слишком много пил, много курил и ругался свыше всякой меры. Но вместе с тем он был прекрасным учителем. Мне запомнилось одно из его первых занятий: он показывал нам слайды и просил задуматься над каждым из них. На одном из слайдов была картина — пейзаж с полуодетыми фигурами людей, пьющих вино. На нижнем переднем плане лежала обнаженная женщина, на заднем плане, на холме, виднелась фигура античного бога Бахуса. Учитель спросил: «Что это?»

Я поднял руку, потому что никто другой не вызвался, и ответил: «Это Вакханалия Тициана».

Он переспросил: «Что это?»

Я решил, что неправильно произнёс слово. «Это Вакханалия Тициана».

Он опять спросил: «Что?»

Я снова сказал: «Вакханалия Тициана». (Смех)

Он заорал: «Бесхребетный книжный червь! Это треклятая оргия!» (Смех) Я уже говорил, что он много ругался.

Я вынес из этого важный урок. Пьетро с подозрением относился к академическому изучению искусства, к традиционной истории искусства — он боялся, что студенты заучивают профессиональный жаргон, а после не глядя рассовывают предметы по категориям. Он хотел, чтобы мы помнили, что всё искусство когда-то было современным; он хотел, чтобы мы раскрыли глаза, он настаивал на этом со страстью проповедника, потому что сам он терял зрение. Он хотел, чтобы мы смотрели и задавали простые вопросы. Что это? Как это сделано? Зачем это сделано? Как это используют? Эти уроки пригодились мне, когда я стал профессиональным историком искусства.

Мой личный момент прозрения случился несколькими годами позже, когда я изучал придворное искусство Северной Европы. Говоря о нём, упоминают в основном картины, скульптуры и архитектуру того времени. Но когда я принялся читать исторические документы и описания современников, я наткнулся на недостающее звено — повсюду я встречал упоминания о гобеленах. Гобелены были непременным атрибутом, начиная со Средневековья и до самого XVIII века. Легко понять, почему. Гобелены были транспортабельны. Их можно было свернуть и послать багажом впереди себя, а по прибытии на место развесить — и холодное тёмное помещение превращалось в яркую декорацию. Гобелены были достаточно масштабным полотном, на котором заказчики того времени желали видеть героев, к которым себя приравнивали, или даже самих себя. Кроме того, гобелены были баснословно дороги. Для изготовления каждого требовалась долгая работа высококвалифицированных ткачей и очень дорогие материалы: шерсть, шелк, даже золотые и серебряные нити. Одним словом, во времена, когда визуальные стимулы были редки, гобелены были отличным рупором пропаганды.

Так я стал историком гобеленов. Со временем я стал куратором Метрополитен-музея, потому что этот музей был одним из немногих мест, где я мог организовать по-настоящему масштабную выставку, посвящённую моему любимому предмету. В 1997 году тогдашний директор Филипп де Монтебелло дал мне разрешение организовать экспозицию в 2002 — для нас привычны долгие сроки подготовки.

Задача была непростой. В наши дни уже не засунешь гобелен в багажник машины. Их упаковывают в огромные тубы и перевозят с помощью специального транспорта. Некоторые были так огромны, что пришлось заносить их в музей по парадной лестнице.

Мы долго думали о том, как представить это малоизвестное искусство нынешней публике: как развесить на тёмном фоне, чтобы подчеркнуть не до конца выцветшие цвета; как расставить свет, чтобы подчеркнуть игру золотых и серебряных нитей, как подписать экспонаты. Мы живём в эпоху, заполненную моносюжетными телевизионными картинками и фотографиями. Наши же экспонаты были огромными, сложными по композиции; они больше напоминали комиксы с массой персонажей. Мы должны были заинтересовать зрителя, заставить его замедлить шаг и изучить отдельные предметы.

Было много сомневающихся. На церемонии открытия я услышал, как один из старших сотрудников говорил другому: «Будет грандиозный провал». На самом деле за последующие недели и месяцы сотни тысяч людей пришли посмотреть на экспозицию. Сложно передать словами впечатление от выставки, а гобелены сложно воспроизвести на фотографиях, поэтому я прошу вас представить себе эти огромные, от пола до потолка, экспонаты, некоторые шириной до 10 метров, изображающие пышные придворные сцены с аристократами, которые и сейчас неплохо смотрелись бы на страницах модных журналов; густые леса с охотниками, несущимися через подлесок вслед за дикими кабанами и оленями, жестокие битвы со сценами ужаса и героизма. Однажды я привёл на выставку моего сына с одноклассниками. Ему было восемь, и мальчишки вели себя... как мальчишки, пока не заметили одну деталь: на одном из охотничьих гобеленов была изображена собака, справляющая нужду на переднем плане — (Смех) — вызывающая шутка художника. Вы представляете себе реакцию детей! Но именно эта деталь пробудила их интерес. Вдруг они поняли, что перед ними не просто потёртые ковры, а картины жизни в прошлом — и именно так их увидели наши посетители. И я, куратор экспозиции, был горд. Я чувствовал, что нам удалось растопить лёд. С помощью этого музейного события я помог своей публике — историкам, людям искусства, журналистам и простым посетителям — увидеть красоту этого потерянного искусства.

Несколько лет спустя я получил приглашение занять пост директора музея и, когда прошло первое удивление — «Кто, я? Помешанный на гобеленах? У меня-то и галстука нет!» — я понял, что искренне верю в ценность кураторского подхода к работе музеев. Мы живём в эпоху переизбытка информации, в эпоху упрощения по схеме «просто добавь воды», но это и близко не сравнится с грамотным изложением значимых событий и явлений, связанных в один стройный рассказ. Это и есть работа куратора — интерпретация сложного, абстрактного предмета таким образом, чтобы сохранить дух предмета, но сделать его понятным обычной публике. Это стало смыслом и удовольствием моей работы — поддерживать идеи кураторов, идёт ли речь о выставке самурайских мечей, находок Ранневизантийской эпохи, портретов Ренессанса, или выставки, о которой много говорили, — шоу Маккуина, которое имело огромный успех прошлым летом.

Это интересный случай. Поздней весной — ранним летом 2010, вскоре после самоубийства Маккуина, куратор отдела костюмов, Эндрю Болтон, пришёл ко мне и сказал: «Я давно подумывал о выставке, посвящённой Маккуину — это подходящий момент. Мы должны её сделать, и быстро».

Непростая задача. На протяжении своей карьеры Маккуин работал с небольшой командой дизайнеров и менеджеров, которые ревниво охраняли его наследие. Эндрю поехал в Лондон, работал с этими людьми целое лето и завоевал их доверие. Он также сошёлся с дизайнерами, создававшими невероятные дефиле, каждое из которых само было произведением искусства. Итак, мы организовали в музее нечто, что никогда раньше не делали. Эта выставка не была похожа на обычную экспозицию. Мы преобразили наши залы, превратив их в разные декорации: реплику первого ателье дизайнера, зеркальную галерею, кабинет курьёзов, затопленный корабль, внутренность сгоревшего дома и дополнили видеоклипами и звуковой дорожкой, в которой было всё, от оперных арий до хрюканья свиней. В этих выдающихся декорациях костюмы казались актерами или живыми скульптурами. Эта выставка могла стать катастрофой, или выглядеть в конечном итоге как витрины магазинов на Пятой Авеню перед Рождеством, но благодаря взаимопониманию между Эндрю и командой Маккуина, им удалось передать брутальность и гениальность Маккуина и выйти за рамки обычной выставки — создать отдельностоящий феномен. В последние дни экспозиции посетители проводили в очереди за билетами по четыре-пять часов, но никто не жаловался. Я не раз слышал: «Это того стоило! Столько чувственности и глубины!»

Я описал вам две особенных выставки, но я думаю, что коллекции и отдельные экспонаты могут обладать той же притягательной силой. Метрополитен-музей был создан не как музей американского искусства, а как энциклопедический музей, и 140 лет спустя мы так же преданны этой идее. Мы живём в мире полном кризисов и проблем, о которых круглосуточно вещают новостные каналы. В музейных залах мы можем показать целые цивилизации, культуры, современные проявления которых мы видим в новостях. Будь то Ливия, Египет или Сирия — в наших залах мы можем показать причины происходящего и помочь разобраться.

Лучшее доказательство — новая галерея, посвящённая Исламу, открывшаяся через 10 лет после событий 11 сентября, почти неделя в неделю. Я думаю, что большинство американцев имели смутное представление об исламском мире до 9 сентября. В этот тяжелейший для Америки день оно свалилось на нас, и мы стали видеть исламский мир через призму ужасной трагедии. В наших залах показаны 14 веков развития разных исламских культур на огромной географической территории. Опять таки, сотни тысяч людей пришли посмотреть выставку с момента её открытия в октябре прошлого года.

Меня часто спрашивают, вытеснят ли электронные медиа музеи. Я думаю, что приведённые цифры свидетельствуют об обратном. Только не поймите меня неправильно. Я горячий защитник интернета. Он даёт нам возможность общаться с публикой по всему миру, но ничто не заменит настоящий экспонат и рассказ увлечённого исследователя. Через соприкосновение с нашими экспонатами люди соприкасаются с другими людьми сквозь время и расстояния, с людьми, чья жизнь сильно отличалась от нашей, но они, как и мы, имели надежды, пережили разочарования, гордились достижениями. Я думаю, что это то самое соприкосновение, которое помогает нам лучше понять самих себя, помогает нам принять решения о собственном будущем.

Центральный холл Метрополитен-музея — это одна из масштабнейших прихожих мира, внушающая благоговение, как неф средневекового собора. Оттуда можно идти в любом направлении, к любой культуре. Я часто прихожу в Центральный холл или в одну из галерей и наблюдаю за посетителями. Некоторые вполне уверены в себе. Они чувствуют себя как дома. Они точно знают, зачем пришли. Другие чувствуют себя неловко. Место действует на них угнетающе. Им кажется, что это заведение для избранных. Я делаю всё, чтобы разрушить это ощущение элитарности. Я хочу ввести людей в состояние задумчивости, приготовить их к тому, что они немного потеряются, но откроют новое, увидят в знакомом то, чего не видели раньше, испытают неизведанное. Наша главная цель — свести их лицом к лицу с великими произведениями искусства, спровоцировать их замешательство, когда рука сама тянется к iPhone, или Blackberry, но в то же время возбудить их любопытство. И повод может быть разным: гримаса греческой статуи, напоминающая кого-то из друзей, или собака, испражняющаяся в углу гобелена, или, вспоминая моего учителя Пьетро, танцующие фигуры, поглощающие вино, и та, лежащая слева на переднем плане, — совершенное воплощение юности и сексуальности. Наш научный подход просветит вас, что это вакханальная сцена. Но если нам удастся наша задумка, а вы, входя в зал, забудете словарь любителя искусства и вместо этого доверитесь своим глазам, вы сразу поймёте, что это оргия. Спасибо. (Аплодисменты) (Аплодисменты)