Том Мэйн об архитектуре как связующем звене

Как Вас зовут? Зритель: Ховард.

Том Мэйн: Ховард? Я сижу рядом с Ховардом. Я не знаю Ховарда, разумеется, а он продолжает. Я надеюсь, не ты следующий.

(Смех)

Замечательно. Замечательное выступление. Я стёр из памяти всё, чтобы добиться этого. Давайте начнём. Мне интересно… Я делаю одно и то же, но при этом не произвожу телодвижений. (Смех) Вместо того чтобы использовать изображение человека для развития идей о времени и пространстве, я работаю с полезными ископаемыми. Я работаю так или иначе с инертным материалом. Я организую его. Он немного отличается, потому что архитектура в отличие от танцев — это взаимодействие частного мира, концептуального мира, мира идей, стремлений, изобретений и взаимосвязей внешнего мира и всех его ограничений, скептицизма. Я должен сказать, что за всю мою карьеру если и было что-то постоянное, это невозможность это сделать. Не важно, что я сделал, что я пытался сделать, каждый скажет, что это не может быть сделано. Это имеет тенденцию продолжения по всему спектру различных реалий, которые противоречат вашим идеям.

Быть архитектором означает, что вы должны договариваться между правой и левой стороной, между очень личным пространством, где возникают идеи, и внешним миром, а затем добиться понимания. Я могу начать создавать любое пространство, потому что процесс, я думаю, в отличие от некоторых утренних сессий, во время которых у вас возникают очень чистые, понятные идеи, как, например, та идея с Ховардом. По-моему, творческий процесс в архитектуре, процесс проектирования — очень косвенный. Он подобен лабиринту. Идея Кальвино о быстром пути между двумя пунктами — это косвенный путь, не прямая линия. Определённо моя жизнь является частью этого. Я собираюсь начать с простых понятий, связанных с организацией вещей.

В основном то, что мы делаем — это согласовываем протекание процессов в мире. Мы создаём материальные ценности, здания, которые становятся частью процесса нарастания, они становятся городами. Эти вещи являются отражением процессов и времени, в которых они созданы. Я пытаюсь синтезировать то, как человек видит мир и территории, полезные в качестве производственного материала. Как архитектора, меня действительно всегда интересует то, как создаются предметы, потому что это то, чем я занимаюсь. И это не основано на априори. Мне вообще не интересно постигать то, что творится у меня в мозгу, и говорить: «Вот так это происходит». На самом деле, кто-то произносит: Эван, возможно, это был ты в своём вступлении о том, кто такие архитекторы. Тебе кто-нибудь говорил, что это то, на что настроены бизнесмены, то, на что настроен мир корпораций, когда они хотят, чтобы всё выглядело как в конце пути? Здорово. Для меня это работает по-другому. Мне это не интересно.

Архитектура — это начало чего-то, потому что она, если вы не вовлечены в первые принципы, если вы не вовлечены в абсолют, это начало этого генеративного процесса, это украшение для торта. У меня нет предубеждений против украшения для торта и людей, украшающих торты, если кто-то занимается украшением тортов, но это не то, что интересно мне. (Смех) Поэтому при создании вещей, при придании им формы, при конкретизации этих вещей приходит понятие процесса организации. Уже 30 лет меня интересуют некие сложности, в которых есть силы, которые нужно пережить и понять природу конечного результата того, что представляет собой здание. Существуют продолжительные взаимосвязи между изобретениями, которые есть личное, и реальностью, которая так для меня важна.

Проект, являвшийся часть выставки в Копенгагене 10 лет назад, который представлял модель гиппокампа, область мозга, отвечающую за краткосрочную память, и наблюдения за ней, воображаемое и документальное, посредством серии рисунков, которые в буквальном смысле пытаются упорядочить этот опыт. Это схоже с прохождением пешком одного километра, с каждым шагом наблюдая за желанным объектом, а затем размещая его внутри. Это означало, что я мог создать организацию, основываясь не на общепринятых связях, а на нелогичных заключениях и хаотичности. Мне очень интересно это понятие хаотичности, поскольку оно создаёт архитектуру и определённо связано с понятием города, дополнительным понятием города. Всё это приводит к различным идеям организации. Это приводит к более широкому пониманию зданий, которые соединяются посредством многочисленных систем.

В работе участвует не одна единственная система. Это взаимосвязь, динамика между системами, у которых есть способность изменять, изобретать и создавать архитектуру, которая иначе бы не существовала. Эти системы можно идентифицировать, их можно сгруппировать. Конечно, сегодня с компьютерными технологиями и быстрой разработкой опытных образцов у нас есть механизмы для понимания и реагирования на эти системы, для адаптации к различным функциональным возможностям, потому что это всё, что мы делаем. Мы создаём пространство, в котором происходит жизнедеятельность человека. Меня интересует не стилизация этого, а взаимодействие этого в процессе активизации деятельности. Это напрямую связано с идей строительства городов.

Мы только что завершили в г. Пенанг очень большой проект, который возник напрямую из этого процесса, ставшего результатом множества сил. Этот проект — это опять же большое соревнование на р. Гудзон и в Нью-Йорке, которое нас попросили провести три года назад, и в котором использовались эти процессы. То, что вы видите — это возможности, которые связаны с возникновением города, в то время как кто-то применяет методологию, в которой используются понятия этих множественных сил, имеющих дело со значимостью проблемы, её сложностью, когда мы планируем города c бóльшими и бóльшими показателями. Поскольку одна из проблем сегодня — это то, что агрегированный экономический показатель управляет показателем развития. В то время как показатели растут, мы требуем всё более и более сложных процессов исследования для решения этих проблем. Это приводит нас прямо к Олимпийской деревне.

Я был в Нью-Йорке в понедельник, представляя его в МОК. Мы выиграли соревнование. Это было, кажется, девять месяцев назад? Снова это прямое отражение использования этих процессов для развития очень сложных, очень крупных организмов. Тогда я работал также по отработанной стратегии. В этом случае мы использовали только 60 из 240 соток земли и 180 соток занимал парк, который стал наследием Олимпийской деревни. Он стал вторым по величине парком в округе. Он расположен, конечно же, в центре Манхэттена. Общие идеи строительства городов начинают напрямую влиять на архитектуру, на элементы, которые составляют более широкую структуру. Сами здания и начинают направлять нас. Для меня архитектура — это исследование множества сил, которые буквально возникают из любого объекта. Я могу начать обсуждение с любого количества объектов, но я выбрал три или четыре для своего выступления. Это также связано с заинтересованностью в обширных территориях, которые затрагивает архитектура. Она буквально связана с любым объектом знаний. В действительности нет области, с которой она не связана каким-либо образом.

Это Джим Дайн и отсутствие присутствия: одежда, кожа и отсутствие лица. Это стало своеобразной идеей понятия поверхности работ. Она была использована в проекте, где мы смогли расшифровать эту поверхность. Это образная идея, которую собираются свернуть и превратить в очень сложное пространство. Эта идея — взаимоотношение пространства, которое составляет сгиб образа, и диалектику или конфликт между формой и ясностью образа, сложностью пространства, которые были в разговоре. Это заставляет нас заново осмыслить представление о том, как мы работаем и создаём вещи. Это приводит нас к идеям близким к дизайну одежды, когда мы ровняем поверхности и затем возвращаем их в прежнее состояние, создавая таким образом пространственные комбинации. В Корее был первый прототип, поскольку мы имеем дело с динамическими поверхностями и похожими характеристиками сооружения. Оно имеет материальное тождество, прозрачность и пористость и даёт нам новое отличное понятие того, что есть «кожа» здания. Теперь ещё один проект.

Это здание Министерства Транспорта США в Лос-Анджелесе. Теперь мы видим, как различить «кожу» и «тело» здания. Это очень простое понятие. Если посмотреть на большинство зданий, то вы видите здание, фасад — а это и есть здание. Вдруг мы как бы отводим взгляд и различаем «кожу» от «тела» здания. Это даёт более широкое использование критерий, о которых я собираюсь поговорить через минуту. Вы видите то, как оно украшено и отличается от самого «тела». Затем снова само здание, центр Лос-Анджелеса, напротив Сити Холл. Оно движется, затрагивает землю в движении. Она приоткрывается. Это часть системы знаков, которая была частью своеобразного наследия Лос-Анджелеса, трёхмерное, двухмерное обозначение и т.д. Это позволяет проникнуть в суть работы. Она прозрачна и позволяет понять то, что всегда самое интересное в здании, то есть действительные строительные процессы.

Вероятно, это самая интенсивная часть работы, которая выполняется, потому что архитектура — это самый интересный механизм, когда он отделён от функции. И она допускает такое положение вещей. Затем «кожа» начинает превращаться в другие материалы. В данном случае мы используем свет как строительный материал. Мы работаем с Кейт Сонньер в Нью-Йорке. Мы создаём эту огромную внешнюю комнату, которая возможна в Лос-Анджелесе и которая очень сильно отражает городскую современную атмосферу, которую можно найти в Шибая, или в Мехико, или в Сан Пауло. Она активирует город на протяжении длительного времени. Таким образом, это основная составляющая понятия городского объекта в этом проекте в Лос-Анджелесе.

И снова на первое место выходит понятие прозрачности. Образ, который, возможно, ближе всего к использованию света как средства, когда свет становится буквально строительным материалом. Неожиданно, это становится намного шире и масштабнее. Сейчас мы видим ранний набросок, где, как я теперь понимаю, «кожа» может быть переходом между грунтом и башней. Это строящееся здание в Сан-Франциско. Сегодня оно стало намного больше, чем просто проблемой. Это связано с организацией работ. Это будет первое здание в США без системы кондиционирования. Это гибрид. Я хотел чистоты и не мог её получить. Это неправильный подход, потому что гибрид — это намного интереснее.

Но мы убрали систему кондиционирования из башни. Некая система кондиционирования находится в фундаменте, но «кожа» перешла на гидравлическую систему. При отсутствии ветра она прокачивает воздух при помощи эффекта Вентури. Система постоянно подстраивается. Мы убрали кондиционеры. Огромные деньги. Полмиллиона долларов в год. Из них 10 — это около 90 тысяч квадратных метров, 75 с чем-то тысяч, из них 10 придадут значимость г. Саусалито — немного для этой территории. Вот каковы наши устремления, так как проекты становятся масштабнее, и пусть даже сталкиваясь с большими проблемами они расширяют свои возможности в части строительства. Я мог также начать с другого. Мы могли поговорить о взаимоотношениях в биологическом смысле, взаимоотношениях между строением и грунтом.

Наше исследование — моё поколение, безусловно, люди, которые ходили в школу в конце 60-х, сделали много, чтобы сдвинуть внутренний фокус в архитектуре, рассматривая архитектуру изнутри. Мы были больше под влиянием фотографии, под влиянием того, что происходит в мире искусства. Это, конечно же, Майкл Хейзер. Когда я увидел сначала образ, а потом посмотрел воочию, то этот факт полностью изменил мои мысли на этот счёт. Я понял, что здание может быть на самом деле продолжением поверхности Земли. Это полностью изменило понятие застройки земли в его обычном понимании. Возможно, он смотрел на неё — на пустыню Наска. Это самые удивительные геоглифы протяжённостью 4 километра, образовавшееся 700 лет назад. Это удивительно красиво. Это заставило нас пересмотреть то, как мы выполняем чертежи и работаем.

Это первый набросок школы в г. Помоне (США), это модель, концепт, идея. Это перепланировка Земли, чтобы сделать её свободной. Школа займёт 18 тысяч кв. метров на поверхности Земли. Над ней поработали, чтобы она стала рабочим проектом. Поскольку начали решать вопрос тектоническим способом, результатом стала школа. Конечно же, мы заинтересованы в обучении. Мне просто не интересно строить здание, которое удовлетворяет функции X, Y и Z. То, что мне интересно, это как эти идеи участвуют в обучении молодого поколения. Это требует некого понятия запроса, потому что эту систему разрабатывали далеко от пластического искусства.

Эта идея появилась в моём первом обсуждении. Она связана с широкой и последовательной логикой. Эта логика может быть понята, когда в здании будут жить. Это очевидно. По крайней мере, есть попытка создать очевидное понятие здания, связанного с землёй в ином смысле, поскольку меня интересовал очень дидактичный подход, как каждый может понять его. В недавно завершённом проекте в Лос-Анджелесе были использованы некоторые идеи. Главная идея — ландшафт. Мы работаем над головным офисом для NOAA, Национального управления по исследованию океанов и атмосферы, недалеко от Вашингтона, штат Мэриленд. Это то, как они видят мир. У них в наличии 22 спутника, перемещающихся в пределах +/- 160 км. Площадка окрашена красным цветом.

То, что хочется сделать нам — архитекторам, если ещё они есть, — это хижина Ложье. Это примитивная хижина, существующая уже давно, и мы хотели её построить, потому что они видят себя как защитники мира. Мы хотели, чтобы они посмотрели на свои спутники, как они видят свою площадку в 32 сотки. Мы хотели, чтобы ничего не осталось. Мы хотели всё оставить в зелени. Сейчас там с правой стороны три бейсбольных поля. Они там и останутся. Одну тарелку расположили на север-юг. Она связывает все тарелки. Чуть ниже расположены блок обработки данных и подъёмное устройство, пункт управления и все другие помещения под землёй. То, что вы видите сейчас — это авианосец, который управляется конусом поля зрения этих спутниковых тарелок. Занят нижний этаж здания, разделённый на несколько помещений. 20 соток непрерывного горизонтального пространства под административными офисами. Затем мы можем посмотреть на более крупные проекты, где понятие интерфейс ландшафта здания становиться связующим звеном.

Конкурс Берлина на новую столицу четыре года назад. Мы только закончили здание ЕЦБ. Куп Химмельблау из Вены получил проект, в котором здание разделено на несколько ландшафтных сегментов; это стало частью связующего звена парка, расположенного параллельно реке. Оно поддерживает идею самого здания и становится частью соединительного материала — социальной, культурной, ландшафтной и развлекательной составляющей города. Здание уже является не автономным, а неразделимо связанным с городом и непосредственно с эти местом.

В проекте Банка Хупер, реализованным в Австрии, снова использовалась идея соединительной типологии, традиционного здания, морфологии, или освоения земли как идея, комплекс, который является частью города, где мы видим усиление; в буквальном смысле, это движение земли — очень простая идея, поднимая и занимая её и другие части — намного энергичнее и значительнее. Разговор об этой значимости противоречий в событиях, к которым они ведут, и заставляют соединять несколько систем вместе, где часть их находится в земле, а другая возвышается. Кто-то входит в здание в момент отрыва от земли и становится частью этой идеи. «Кожа», края здания, поддерживают динамику, движение здания, как сейсмические, геологические скачки.

Создано место для мероприятий, и оно разделено на помещения, позволяющие вам всмотреться в интерьер. Интерьер также поддерживает идею прозрачности производственных помещений, которые нас интересуют. В более традиционном смысле создано общежитие для студентов старших курсов в Торонто. Оно отражает в большей мере взаимоотношение здания, как соединительной ткани, и города. Главная идея — ворота, которые бросаются в глаза. В здании есть как общественные помещения, так и частные. Это территория, и это важно, Я не раз был там. Каждый из вас может увидеть это за два километра. Оно в самом центре улицы, и его основная цель — привлекать окружающих, объединять здания в единую материю города.

В заключение, один из самых интересных проектов — здание суда. Я хочу сказать… Это здание Верховного Суда, конечно же. Я работал с Майклом Хоганом, главным судьёй штата Орегон. Никто не может делать работу без обсуждения ценностей и взаимоотношений характера того, с кем вы работаете, и как он понимает суд, потому что я показывал, конечно же, Корбюзье в Савойи, в 1928 году и начала современной архитектуры. И мы пришли к такой идее. Вот так этот проект начался. По причине моих намерений, мне интересен феномен, который здесь имеет место. В действительности то, о чем мы говорим — это создание реальности.

Я человек, которому очень интересно понять природу созданной реальности, потому что природы больше нет. Природа исчезла. Природа как её видели в 19 веке? Природа — это культурная постройка? Мы создаём её и эти идеи. Конечно же, это наш губернатор. Мы проводим встречи с Конаном, хотите верьте, хотите нет, и это приводит нас к пониманию разницы наших миров: юридического и художественного, архитектурного. Это заставляет нас говорить о том, как мы работаем, о динамике работы, о том, какие ещё существуют источники для работы. Далее последовал проект — здание суда, которое является абсолютным взаимодействием традиций и культуры судебных заданий. Здесь есть лестница такой же длины, как и в здании Верховного Суда. Это парадное помещение, которое характерно для Ренессанса. Суды таковы. «Кожа» — это несколько слоёв, отражающих даже деревенскую работу по камню, но состоящую из фрагментов Конституции, которая является неотъемлемой частью процесса. Все элементы цоколя отличают его от общественных зданий. Большое спасибо.

(Аплодисменты)