Тэл Голсуорси: Как я сам починил своё сердце

Я инженер-технолог. Я знаю всё о водонагревателях, мусоросжигателях, тканевых и циклонных фильтрах, всяких таких вещах. А ещё у меня синдром Марфана. Это наследственное заболевание. В 1992 году я прошёл генетическое обследование и с ужасом обнаружил, что, как видно из этого слайда, моя восходящая аорта не попадает в допустимый диапазон, это зелёная линия снизу. У всех вас здесь будет примерно 3,2–3,6 см. У меня уже дошло до 4,4. К тому же, как видите, моя аорта постепенно расширялась, и оставалось всё меньше и меньше времени до момента, когда без операции уже было не обойтись.

А операция предлагалась жутковатая: тебе дают наркоз, вскрывают грудную клетку, подключают к аппарату «искусственное сердце и лёгкие», снижают температуру тела до 18 градусов, останавливают сердце, вырезают аорту, заменяют её пластиковым клапаном и пластиковой аортой, а самое главное — сажают на пожизненную антикоагулянтную терапию, как правило, на варфарин. Думать об операции было не очень приятно. Думать о варфарине — просто страшно. Я сказал себе:

«Я инженер, я занимаюсь научно-исследовательскими разработками». «Это всего лишь сантехническая неполадка». «Я могу с этим справиться. Могу всё изменить». И я начал работать над принципиально новым методом лечения расширения аорты. Вообще-то цель проекта очень проста. При синдроме Марфана есть только одна проблема с восходящей аортой: у неё низкий предел прочности. То есть вполне можно просто обмотать трубу снаружи. И тогда она будет оставаться прочной и прекрасно функционировать. Ведь если у вас начинает вздуваться резиновый шланг или гидравлический трубопровод высокого давления, вы просто обматываете его снаружи изолентой. Вот и весь принцип. Правда, на деле всё это сложнее, чем на словах. Внешняя фиксация давала мне огромное преимущество: я мог уберечь все свои кусочки, весь свой эндотелий, свои собственные клапаны, и обойтись вообще без антикоагулянтной терапии.

С чего начнём? Это мой сагиттальный срез. Можно разглядеть в середине устройство, маленький механизм, он «выдавливается» изнутри. Это левый желудочек выталкивает кровь наверх через аортальный клапан. Там видно, как двигаются два из лепестков аортального клапана: вверх, в восходящую аорту. И именно эта часть аорты, восходящая, расширяется и в конце концов разрывается, что, конечно, смертельно. Для начала мы стали собирать изображения с магнитно-резонансных томографов, с компьютерных томографов, чтобы построить на их основе модель аорты пациента.

Вот это — модель моей аорты. У меня в кармане настоящая, вдруг кто-нибудь захочет посмотреть, поиграть с ней. Как видите, у неё довольно сложное строение. У основания она странной трёхдольной формы, с аортальным клапаном внутри. Потом она опять становится круглой, а потом сужается и изгибается. В общем, такую форму довольно сложно воспроизвести. Это моя модель САПР, а это одна из более поздних моделей. Наши модели с каждым разом получались всё лучше и лучше. Когда модель готова, мы изготавливаем по ней вот такую монолитную пластиковую болванку методом быстрого прототипирования, это один из инженерных методов. Потом с помощью этой болванки, учитывающей индивидуальные особенности строения тела пациента, мы изготавливаем сетку из пористой ткани: она принимает форму болванки и идеально прилегает к аорте. То есть перед нами отличный пример лекарства, созданного под конкретного человека. Для каждого нашего пациента имплантат изготавливается индивидуально.

Когда он готов, устанавливать его уже относительно просто. Джон Пеппер, храни Бог его сердце, профессор кардиоторакальной хирургии — а ведь он делал такое первый раз в жизни — поставил один имплантат, не понравилось, поставил другой — и я радостно пошёл домой. Четыре с половиной часа на столе — и всё готово. Оказалось, что имплантация — это самое простое.

Если сравнить наш новый метод лечения с традиционным, с так называемой сложной пересадкой корня аорты, то вы сразу увидите кое-какие впечатляющие различия. Два часа на подключение одного из наших устройств против шести часов при лечении общепринятым методом. Как я уже сказал, принятый сейчас метод требует подключения к аппарату искусственного кровообращения и вдобавок полного охлаждения тела. Нам ничего этого не нужно. Мы оперируем бьющееся сердце. Он тебя вскрывает и получает доступ к аорте, при том, что сердце бьётся, и всё это при нормальной температуре. Никаких вмешательств в систему кровообращения. В общем, просто отлично.

Но лично меня больше всего радует, что не нужно никакой антикоагулянтной терапии. Я вообще ничего не принимаю, разве что когда сам этого хочу, для поднятия настроения. (Смех) На самом деле, если вы спросите у людей, долго принимающих варфарин, от него сильно страдает качество жизни. И, что ещё хуже, неизбежно сокращается её продолжительность. Кроме того, если у вас искусственный клапан, вы обязаны принимать антибиотики в случае любой инвазивной терапии, любой. Вы должны принимать антибиотики после каждого похода к стоматологу, на случай, если внутрь клапана попала инфекция. У меня, опять же, ничего такого нет, я абсолютно свободен. Аорту спасли, мне больше не надо о ней волноваться, я как будто второй раз родился.

Возвращаясь к теме презентации: многопрофильные разработки — как такое возможно, чтобы инженер-технолог, всю жизнь занимавшийся водонагревателями, дошёл до того, чтобы создать медицинское устройство, полностью изменившее его собственную жизнь? Только благодаря многопрофильной команде. Вот список основных членов команды. Как видите, здесь не просто представлены две основные технические дисциплины — медицина и инженерное дело — здесь много узких специалистов в рамках этих двух дисциплин. Джон Пеппер — кардиохирург, который меня оперировал, но и все остальные члены команды так или иначе внесли свой вклад. Раад Мохиаддин, врач-рентгенолог: нам нужны были изображения высокого качества, чтобы сделать по ним модель САПР. Уоррен Торнтон, который и сейчас делает нам все наши модели, должен был написать уникальный для каждого человека кусок программного кода САПР, создать эту модель на основе довольно сложного набора входных данных.

Хотя во всём этом есть свои сложности. Одна из них — профессиональный жаргон. Я думаю, в этом зале нет человека, который понял бы все четыре жаргонизма из первой секции. Если среди вас есть инженеры, им знакомы понятия «быстрое прототипирование» и «САПР». Медикам, если они тут есть, известны первые два. Но в этом зале не найдётся человека, который понял бы все четыре выражения. Разобраться с жаргонизмами было очень важно, чтобы быть уверенным, что все члены команды правильно понимают, что подразумевается под той или иной фразой.

Были забавные моменты, связанные с трудностями перевода. Мы взяли кучу моих горизонтальных срезов, вытащили эти срезы и построили на их основе модель САПР. И нашу самую первую пластиковую модель хирурги долго вертели в руках, ничего не могли понять. А потом выяснилось, что у нас получилось зеркальное отображение настоящей аорты. А зеркальным оно было потому, что в реальном мире мы всегда смотрим на планы сверху вниз, будь то планы домов, улиц, географические карты. А в мире врачей принято на планы смотреть снизу вверх. Поэтому все горизонтальные изображения оказались перевёрнутыми. И вот такие трудности перевода тоже надо учитывать. Надо, чтобы все понимали, что само собой разумеется, а что нет.

Ещё одной головной болью для нашего проекта были разные ведомственные преграды. Больница Бромптон перешла под контроль имперского колледжа медицины, и отношения между этими двумя учреждениями очень натянутые. Я работал и с больницей, и с колледжем, и это вызвало серьёзные проблемы для проекта, проблемы, которых просто не должно существовать.

Комитет по этике исследований: если вы хотите сделать что-то новое в области хирургии, сначала вы должны получить лицензию местного комитета по этике исследований. Я уверен, в Польше то же самое: есть какая-нибудь похожая комиссия, лицензирующая новые виды хирургии. У нас с этим комитетом были не только бюрократические проблемы, но и проблемы, связанные с профессиональной ревностью. Среди его членов были люди, которые не хотели, чтобы Джон Пеппер в очередной раз добился успеха, потому что он и так очень успешен. И они создавали нам дополнительные трудности.

Бюрократические сложности: когда ваше новое лекарство наконец готово, нужно составить так называемые руководящие указания, которые рассылаются во все больницы страны. У нас в Великобритании есть национальный институт здоровья и качества медицинской помощи, в Польше, разумеется, тоже есть что-то подобное. И вот с ним нам тоже надо было справиться. Теперь у нас в сети выложены отличные руководящие указания, и любая больница, которая заинтересуется нашим методом, может зайти, почитать отчёт этого института, связаться с нами и начать практиковать наш метод самостоятельно.

Проблемы с финансированием: ещё одна большая область, о которой стоит позаботиться. Бывает сложно принять другую точку зрения: когда мы обратились в одну из крупных британских благотворительных организаций, которая спонсирует такие вещи, перед ними оказался, по сути, инженерный проект. Они его не поняли. А они врачи, боги практически, наверно, это какая-то ерунда. Они его выбросили. В конце концов мне надоело, и я пошёл к частным инвесторам. Но большинство научных исследований и разработок будет спонсироваться разными ведомствами: польской академией наук, исследовательским советом инженерных и физических наук, не важно, и вам придётся иметь дело со всеми этими людьми.

Опять же, при работе на стыке дисциплин большая проблема — жаргон, потому что в инженерном мире все понимают, что такое САПР и быстрое прототипирование, а в медицинском мире — никто. Я думаю, все эти бюрократы из фондов должны уже начать нормально работать. Им надо начать разговаривать друг с другом, как-то развивать воображение, это же не так трудно — хотя, видимо, трудно.

Я ввёл новое понятие, «обструктивный консерватизм». В медицинском мире так много людей, которые не хотят ничего менять, и уж точно не из-за инженера-выскочки с каким-то неожиданным решением. Они не хотят меняться. Они хотят просто продолжать заниматься тем, чем занимались. И, на самом деле, многие британские хирурги до сих пор ждут, когда с одним из наших пациентов случится какая-нибудь история, чтобы они могли сказать: «Я же говорил, ничего хорошего из этого не выйдет». У нас 30 пациентов. Меня прооперировали 7,5 лет назад. В сумме мы прожили уже 90 пост-операционных лет, и ни у кого не было ни одного осложнения. И всё равно, в Великобритании есть люди, которые говорят: «Да-да, знаю, внешний корень аорты. Ничего из этого не получится».

Это проблема, настоящая проблема. Я уверен, все присутствующие в этом зале хоть раз в жизни сталкивались с невежеством среди медиков, докторов, хирургов. Такая конформистская позиция — это просто способ врачей защитить себя. «Ну, конечно, я забочусь о своём пациенте». В этом нет ничего хорошего, но вот так уж я всё это вижу.

Ещё одна огромная проблема — самолюбие. Если вы работаете в многопрофильной команде, то вам приходится верить своим товарищам на слово. Всячески поддерживать их. Вот Том Трэже, профессор кардиоторакальной хирургии, невероятный человек. Чертовски легко его зауважать. Ему зауважать меня? Несколько сложнее. Это всё были плохие новости. А теперь хорошая: плюсы тоже есть, и они просто феерически огромны. Переведите-ка это. Спорим, не смогут?

(Смех)

Когда у вас есть группа людей с разными профессиональными навыками и опытом, то у них не просто разная база знаний, у них абсолютно разный взгляд на вещи. И если вы сможете собрать таких ребят вместе и сделать так, чтобы они говорили друг с другом, нашли общий язык, то результаты могут быть ошеломительными. Вы сможете очень-очень легко и быстро находить по-настоящему новаторские решения, которые никому раньше не приходили в голову. Вы сможете сэкономить кучу времени и сил просто за счёт вашей расширенной базы знаний. В результате, вы будете совсем иначе использовать доступные вам технологии и знания.

А это приведёт к тому, что вы сможете очень быстро добиться успеха при очень маленьких затратах. Мне всё это стоило так дёшево, весь путь от идеи до имплантации, что даже неловко называть вам сумму. Потому что мне кажется, существуют совершенно стандартные хирургические процедуры, в Америке, например, которые стоят больше для одного отдельно взятого пациента, чем нам стоил весь этот путь, от моей мечты до её осуществления.

Вот всё, что я хотел сказать. И у меня ещё осталось три минуты. Хэзер будет довольна. Если у вас есть вопросы, пожалуйста, подходите ко мне после лекции. С удовольствием пообщаюсь. Всем большое спасибо.