Саманта Пауэр: О непростом герое

Значительную часть прошедшего десятилетия я наблюдала, как Америка реагирует на масштабные преступления и геноцид. Вначале я хотела бы поделиться одним случаем, который, по-моему, помогает понять всё, что нужно, о реакции американского и других демократических обществ на масштабные преступления.

Это было 21 апреля 1994 года, почти 14 лет назад, в разгаре геноцида в Руанде, в котором будет целенаправленно уничтожено 800 тысяч человек правительством Руанды и экстремистскими группировками. 21 апреля Нью-Йорк Таймс сообщили, что от 200 до 300 тысяч человек уже погибло от геноцида. Так было написано в газете, и не на первой странице — в этом было сходство с сообщениями о Холокосте, они тоже были зарыты внутри газеты. Руанда сама по себе не считалась достойной упоминания, и — странным образом — геноцид тоже не был достойной темой для новостей.

Но 21 апреля случился момент удивительной честности. Американская женщина, депутат Конгресса по имени Патрисия Шредер из Колорадо встретилась с группой журналистов, и один из журналистов спросил: в чем дело? Что происходит в правительстве США? За последние пару недель 200–300 тысяч человек было уничтожено в Руанде. Уже две недели продолжался геноцид, но, конечно, в тот момент ещё неизвестно, сколько он будет продолжаться. Журналист спросил: «Почему нет реакции от Вашингтона? Почему нет ни слушаний, ни заявлений об осуждении, никого не арестовывают ни перед посольством Руанды, ни перед Белым Домом? В чём дело?» Она ответила — потрясающе честно: «Отличный вопрос. Всё, что я вам могу сказать: в Колорадо и в Вашингтоне в мои приёмные мне как депутату поступают сотни и сотни звонков по поводу опасности, в которой находятся редкие гориллы в Руанде, но никто не звонит, беспокоясь о людях. Насчёт людей никто не звонит».

Я рассказала об этом случае, потому что он содержит глубокую истину, которая состоит — или состояла — в том, что в ХХ веке у нас начали появляться движения в защиту редких животных, но не было движений в защиту людей, находящихся под угрозой уничтожения. Нам в школе рассказывали о Холокосте. Наше воспитание строилось не только вокруг образов ядерной катастрофы, но и вокруг образов и истории Холокоста. На Национальной аллее в Вашингтоне есть музей Холокоста рядом с мемориалами Линкольна и Джефферсона. То есть наша культура признала и усвоила принцип «Никогда больше» [... не допустить повторения Холокоста] и это было правильно (и неожиданно). И всё же принцип «никогда больше» не стал политической программой, программой действий. В ХХ веке этого так и не произошло.

Вот что, по-моему, показывает случай с Патрисией Шредер: если мы хотим покончить с худшими преступлениями нашего мира, то это зависит от нас самих. Нам нужно быть... Мы должны шуметь, чтобы политикам было что терять от того, как они реагируют на масштабные преступления против человечества. Это было в ХХ веке.

Но недавно — теперь радостная новость — случилось нечто совершенно новое и прекрасное, уже в XXI веке: внезапно практически на пустом месте возникло движение против геноцида, избиратели, для которых этот вопрос важен, и похоже, что никуда они теперь не исчезнут. Движение началось как реакция на преступления в Дарфуре, в нём участвуют студенты; в университетских кампусах по всей стране около 300 отделений по борьбе с геноцидом. Оно шире, чем движение борьбы с апартеидом. В средних школах работает около 500 отделений, посвящённых прекращению геноцида в Дарфуре. К движению присоединились евангелисты, еврейские организации, люди, посмотревшие «Отель „Руанда“» — полная какофония.

Называть всё это «движением», возможно, не вполне правильно — как и со всеми движениями. Оно разнообразно. В нём много разных подходов. В нём есть все преимущества и недостатки «движений». Но в одном отношении оно было необычайно успешно: оно превратилось, сформировалось как движение в защиту людей, находящихся в опасности, которого в ХХ веке не было. Его сознательная цель как движения — добиться понимания, что существует политическая цена, ущерб для политического капитала в случае попустительства геноциду, отказа от героического воображения, для тех, кто вместо защитника становится безучастным наблюдателем.

Поскольку основная сила движения — студенты, некоторые их достижения просто чудесны. Они запустили программу дивестиций, с помощью которой убедили, кажется, 55 университетов в 22 штатах изъять свои вложения и продать акции тех компаний, которые занимаются бизнесом в Судане. Они установили бесплатную горячую линию — это прозвучит дико, но это может быть интересно кому-то из вас, кто не интересуется политикой, но интересуется, что можно сделать для борьбы с геноцидом — вы набираете 1-800-GENOCIDE, вводите свой индекс, и вам даже не нужно знать, кто ваш депутат Конгресса, ваш звонок будет перенаправлен прямо вашему депутату, сенатору или губернатору от которого зависит законодательство о дивестировании. Они снизили цену усилия, необходимого для борьбы с геноцидом. Кажется, последнее, что они недавно придумали — это оценки по геноциду. Эти оценки выставляются студентами, и теперь, когда проходит сессия Конгресса, депутаты звонят этим 19-ти или 24-летним людям и говорят: «Мне сказали, что у меня тройка с минусом по геноциду! Что мне сделать на четвёрку? Я хочу „четыре“, помогите!» И всегда есть студенты и другие люди, удивительно активные участники, которые отвечают на эти вопросы, и всегда есть что-то, что можно сделать.

Таким образом, движение добилось от администрации Буша, от Соединённых Штатов, в очень тяжёлый период — в военном, финансовом, дипломатическом отношении — целого ряда обязательств для Дарфура, которых не сделала ни одна другая страна в мире. Например, направление преступлений в Дарфуре на рассмотрение Международного уголовного суда в Гааге, с которым у администрации Буша плохие отношения; выделение 3 млрд. долларов на содержание лагерей беженцев, чтобы те, кого лишили крыши над головой правительство Судана и боевики ополчения Джанджавид, могли как-то прожить пока не будет найдено какое-то более постоянное решение; и наконец, относительно недавно, около полугода назад, разрешение направить туда миротворческие силы из 26 тысяч человек.

Всё это было сделано силами администрации Буша благодаря давлению снизу и тому, что телефоны не переставали звонить с самого начала кризиса. Однако это ещё не ответ на вопрос, восторжествует ли зло, потому что есть плохая новость: зло продолжается. Люди в этих лагерях окружены со всех сторон так называемыми Джанджавид, «конными джиннами» с копьями и автоматами Калашникова. Женщины, собирающие хворост, чтобы разогреть пищу, полученную с гуманитарной помощью, чтобы накормить семью — неприятный секрет гуманитарной помощи состоит в том, что её надо разогреть перед едой — подвергаются изнасилованиям, которые используются как орудие геноцида. И хотя разрешение создать миротворческие силы было получено, практически ни одна страна в мире с тех пор не пожелала на деле подвергнуть своих солдат или полицию опасности в Дарфуре.

Так что мы многого достигли по сравнению с ХХ веком, но этого слишком мало в сравнении с масштабом преступлений, которые совершаются прямо сейчас, в то время как мы здесь сидим. Почему возможности движения ограничены? Почему то, чего движение достигло, было необходимым, но недостаточным, чтобы остановить преступление? Я думаю, есть пара причин — на самом деле, больше, но можно кратко озвучить две главных.

Первая: движение само по себе существует только в границах США. Это не глобальное движение. В нём мало участников из других стран, которые, в свою очередь, требовали бы от своих правительств шагов против геноцида. И культура Холокоста в нашей стране, по-моему, делает американцев склонными к желанию, чтобы такое действительно «никогда больше» не повторилось. Ответственность, которую взяла на себя администрация Клинтона, которую взял на себя Билл Клинтон в отношении Руанды, создала в нашем обществе пространство для согласия, в том, что происходящее в Руанде — плохо, и что мы хотели бы сделать ещё больше, именно этим чувством и воспользовалось движение. Европейские правительства, в основном, не признали своей ответственности за происходящее, поэтому нет общего чувства, к которому можно было бы апеллировать.

Так что для того, чтобы движение стало всемирным и долговременным, оно должно распространиться через границы, и граждане демократических государств должны не думать по умолчанию, что их правительства примут меры в отношении геноцида, а сами этого добиваться. Правительства никогда не подойдут к преступлениям такого масштаба самостоятельно или охотно. Как мы видели, они даже не стремились защитить наши порты или оградить от ядерной угрозы. Почему же мы ждём от бюрократии, что она будет подвергать себя даже отдалённым страданиям? Это первая причина, по которой движение не стало глобальным.

Вторая причина в том, что на данный момент в истории США существует проблема недоверия, легитимности в международных организациях. Структурно, это очень, очень трудно сделать: как поступила администрация Буша, осудив геноцид в один день, а на следующий — рассказывать о пытках над иракскими пленными, а на третий — готовить войска к вводу. У других стран — свои причины нежелания вмешиваться. Я поясню. В некоторой степени, они используют администрацию Буша в качестве алиби. Однако для нас безусловно важно быть лидером в этой сфере для восстановления нашей позиции и лидерства в мире. Восстановление займёт некоторое время.

Мы должны спросить себя: «Что теперь? Как нам поступать в будущем как стране, как гражданам, по отношению к самым неблагополучным частям мира, где царят страдания, где заправляют убийцы, или потенциальные преступники, когда-нибудь в будущем?» За ответом на этот вопрос я обратилась к человеку, о котором многие из вас, наверное, не знают. Бразилец Сержио Виейра де Мелло, который, как заметил Крис, погиб во взрыве в Ираке в 2003 году. Он стал жертвой первого террориста-смертника в Ираке. Трудно припомнить, но было на самом деле время, летом 2003 года, (даже после вторжения США) когда, кроме случаев грабежа, гражданские лица были в относительной безопасности в Ираке.

Кто же такой Сержио? Его звали Сержио Виейра де Мелло. Кроме того, что он был бразилец, мне его описали (прежде чем я встретилась с ним в 1994 году), как нечто среднее между Джеймсом Бондом и Робертом Кеннеди. И в ООН, как правило, немногим удаётся объединить эти качества. Он был подобен Джеймсу Бонду в своей гениальности. Он летел на «пламя» горячих точек, как мотылёк на огонь. Что-то вроде адреналиновой зависимости. Он был успешен с женщинами. Он был сродни Роберту Кеннеди в том смысле, что никто не мог сказать, был ли он реалистом, маскирующимся под идеалиста, или же идеалистом под видом реалиста, также как и задавались вопросом о Роберте Кеннеди и Джоне Кеннеди.

По сути, он был десятиборцем государственного строительства, разрешения проблем, устранения неполадок в самых неблагополучных и разрушенных местах в мире. В распадающихся, геноцидных, несостоявшихся государствах, именно там, где угроза стоит непосредственно на горизонте, и именно там, где сконцентрирована наибольшая доля страданий в мире. Вот такие места его, в частности, притягивали. Он двигался вместе с заголовками. Он прослужил в ООН в течение 34 лет. Начал в возрасте 21 года, когда причинами войн 70-х годов были борьба за независимость и деколонизацию. Он был в Бангладеш, проводя репатриацию миллионов беженцев — крупнейшего в то время потока беженцев. Он был в Судане, когда там началась гражданская война. Он был на Кипре сразу после турецкого вторжения. Он был в Мозамбике во время войны за независимость. Он был в Ливане, как ни удивительно — была задействована база ООН — палестинцы нанесли атаку из-за базы ООН. Затем Израиль вторгся и захватил базу.

Сержио был в Бейруте, когда американское посольство впервые подверглось теракту против США. Многие считают 9 сентября началом новой эры, но на самом деле 1983 год с нападением на посольство США и казармы морской пехоты — свидетелем которых был Сержио — по сути, в каком-то смысле, являются началом эпохи, в которую мы живём. В 90-е, из Ливана он отправился в Боснию. Стояла проблема этнического насилия на религиозной почве. Он первым провёл переговоры с красными кхмерами. Говоря о силах зла, он был там, в одной комнате с воплощением зла в Камбодже. Он ведёт переговоры с сербами. В попытках провести переговоры со злом и склонить его к добру, он заходит настолько далеко, что получает прозвище — не Сержио, а Сербио, в то время как он жил на Балканах и проводил такого рода переговоры.

Затем он едет в Руанду и Конго, непосредственно после геноцида. Там он — тот самый, кто решает: «Так, хорошо, геноцид прекращён; 800 тысяч человек были убиты; ответственные за него бежали в соседние страны — в Конго и Танзанию. Я — Сержио, сотрудник гуманитарной организации, и мне нужно накормить... Так, убийц я кормить не хочу, но хочу накормить 2 млн человек, которые с ними, значит будем создавать лагеря для беженцев, и поставлять гуманитарную помощь. Но, вот незадача, убийцы — среди беженцев. Ну, надо отделить овец от волков. Дай-ка обращусь к международному сообществу, может кто предоставит полицию или войска в подмогу». И их ответ, конечно, был не больше, чем наше желание остановить геноцид, поставив войска под угрозу, или наша готовность сегодня устранить геноцидщиков из лагерей.

Таким образом, приходится принять решение. Перекрыть «кран» международного жизнеобеспечения и рисковать жизнями двух миллионов граждан? Или продолжать кормить мирных жителей, зная, что убийцы находятся в лагерях, и, в буквальном смысле, затачивают ножи для будущей битвы? Что делать? В подобной обстановке можно лишь выбрать меньшее из зол.

Конец 90-х: на повестке дня — национально-государственное строительство. Он — во главе этих процессов. Аналогично Полу «Джерри» Бремеру, сначала в Косово, затем в Восточном Тиморе, осуществляет их управление. Он — во главе. Принимает решение о налоговой политике, валюте, пограничных войсках, полиции. Все это — на основе его суждений. Он — бразилец. Говорит на семи языках. На тот момент, побывал в 14 зонах боевых действий. Он — способен принимать эти решения, пожалуй, лучше, чем те, кто никогда не выполнял подобную работу. Но, тем не менее, он — воплощение всего передового в стремлении установить добро, с минимальными ресурсами, в самых неблагополучных местах в мире.

Затем, после Тимора, случилась трагедия 11 сентября. Он назначен Уполномоченным по правам человека, и ему предстоит найти баланс между свободой и безопасностью в ситуации, когда влиятельнейшее государство в ООН отказывается подчиняться Женевской конвенции и международному праву. Денонсировать? Если осудить, то, наверное, уже никогда не вернуться к столу переговоров. Может, тогда быть сдержанным. Может, постараться обаять Буша — что он и сделал. И, тем самым, снискал себе, к сожалению, последнее и трагическое назначение в Ирак — то самое, которое закончилось его смертью.

Одно замечание в связи с его сокрушительной гибелью. Несмотря на всю увязку войны в Ираке с Саддамом Хусейном и терактом 11 сентября, верите или нет, администрация Буша, или захватчики, не осуществляли никакого предварительного военного планирования в ответ на терроризм. И Сержио — с таким багажом знаний о том, как сражаться со злом и как бороться с бедствиями, пролежал под завалами в течение трёх с половиной часов без спасения. Как апатрид. Человек, который всю свою карьеру пытался помочь людям без гражданства. Как беженец. Потому что он представлял ООН.

А если вы представляете всех, то, в некотором смысле, вы не представляете никого. Вы — ничей. И что американская армия — сама влиятельная в истории человечества — сообразила для его спасения? Верите или нет, в буквальном смысле, два американских солдата спустились в шахту. Все здание трясло. Один из них участвовал в спасении 11-го сентября и потерял приятелей, и все же спустился, рискуя жизнью, чтобы спасти Сержио. Но все, что у них было — это женская сумочка — буквально, сумка-корзина — они привязали её к верёвке для занавеса с одного из офисов штаб-квартиры ООН, создав систему шкивов в обрушивающемся здании в интересах спасения этого человека, к которому больше всего хочется обратиться именно сейчас — как к пастырю в то время, когда многие из нас чувствуют, насколько нам не хватает наставления.

Система шкивов — это все, что мы смогли сделать для Сержио. Хоть и сделанного уже не воротишь, но после того дня, когда Сержио и 21 человек были убиты в атаке на ООН, военные создали поисково-спасательное подразделение, у которого на оснащении режущее оборудование, опалубочные балки, краны — всё то, что понадобилось бы для спасательной операции. Но было слишком поздно для Сержио.

Я хочу подытожить, но сначала хотела бы закончить мысль тем, что я считаю уроками из жизни Сержио о том, как предотвратить «зло», то как я бы сформулировала этот вопрос. Человек с 34-летним опытом, размышляющий о вопросах, над которые бьёмся мы, как страна, как граждане в настоящее время. Что мы можем извлечь из этого?

Во-первых, я думаю, это его отношение к «злу», которому стоит учиться. В течение своей карьеры, он во многом изменился. У него было много недостатков, но он был очень адаптивен. Я считаю, это было его главное качество. Поначалу он денонсировал «вредителей», Он привлекал к ответственности за несоблюдение международного права, Он говорил: «Вы нарушаете Устав ООН. Разве не видите, что это — неприемлемо!» А все смеялись над ним, потому что у него не было никаких полномочий — ни вооружённой силы, ни полиции. Были только правила, нормы, и он пытался их отстаивать. А в Ливане, в Южном Ливане 82-го года, он сказал себе и всем остальным: «Я больше никогда не скажу слова „неприемлемый“. Я никогда его не использую. Я постараюсь сделать его таковым, но никогда больше никогда это слово не использую». Он бросился в противоположную сторону. Он начал, как я уже говорила, пытаться договориться со «злом», вместо того, чтобы осуждать. Он стал почти подобострастным, получив прозвище Сербио, например, и даже когда он вёл переговоры с красными кхмерами, он закрывал глаза на всё случившееся, перед встречей с ними.

Но к концу своей жизни, я думаю, он все же достиг баланса, которому мы, как страна, можем учиться. Будучи в одной комнате с противником, не бойтесь с ним говорить, но и не перечёркивайте то, что случилось, прежде чем войти туда. Не запирайте историю в «чёрный ящик». Не оставляйте принципы за дверью. И, я думаю, очень важно находиться за столом переговоров, будь то Никсон в Китае, или Хрущёв и Кеннеди, или же Рейган и Горбачёв. Все значительные успехи в этой стране в отношениях с нашими противниками были достигнуты благодаря переговорам. И это — совсем не проявление слабости. Можно добиться гораздо большего для создания международной коалиции против преступников, находясь с ними за одним столом, и показав всему миру, что именно этот человек, этот режим являются проблемой, а не вы, Соединённые Штаты.

Второй урок из жизни Сержио, кратко. То, что я извлекла из него, и в некотором смысле, считаю наиболее важным. Он признавал и демонстрировал уважение к достоинству человека, что было очень, очень необычно. На микроуровне, он делал людей вокруг себя видимыми. Он их видел. На макроуровне, он думал, что мы говорим о продвижении демократии, но иногда делаем таким образом, что это оскорбляет достоинство людей. Мы ставим людей на гуманитарную помощь и хвастаемся, что потратили три миллиарда. Это невероятно важно. Многих могло бы уже не быть в живых, если США, например, не потратили бы деньги в Дарфуре. Но и так жить они не могут. Если только мы думали бы о достоинстве в отношениях с гражданами, и как личности по отношению к окружающим нас людям, и как страна, если бы только мы могли привить уважение к достоинству и в наших отношениях с другими странами, это было бы подобно революции.

Третий, очень кратко. Он много говорил о свободе от страха. И я признаю, что есть много причин для боязни. Существует столько реальных угроз в мире. Но Сержио говорил о необходимости калибровать наши отношения к угрозе. Давайте не раздувать угрозу, а ясно видеть её. У нас есть основания бояться таяния ледников. У нас есть основания опасаться необезвреженных ядерных материалов в бывшем Советском Союзе. Давайте сосредоточимся на легитимных вызовах и угрозах, вместо того, чтобы впадать в плохие решения из-за паники и страха. В опасные времена, например, Сержио говаривал, что страх — плохой советчик. Мы выпадаем в крайности, когда не владеем ситуацией, поэтому, опять же, нужно пытаться калибровать отношение к окружающему нас миру.

Четвёртое и последнее: он так или иначе, по роду деятельности, работал в тяжелейших местах, и, конечно же, проявлял скромность и осведомлённость о сложности окружающего его мира. Настолько остро осознание тяжести задачи. Исправление ситуации — сизифов труд, и, тем не менее, он осознавал эту сложность, был покорен перед ней, но не парализован ею. И нам, как гражданам, проходя через испытания разного рода: кризис доверия, кризис компетенции, кризис легитимности, я думаю, иногда хочется отойти ото всего и сказать: «Ах, ураган Катрина, Ирак — мы сами не знаем, что делаем». Мы не можем позволить себе уйти от мира. Вопрос о том, как быть в этом мире.

И урок, я думаю, движения по борьбе с геноцидом, о котором я уже упомянула, это частичный успех, и ни в коем случае оно не достигло, чего намеревалось сделать — и, наверняка, пройдут многие десятилетия, прежде чем это произойдёт — но урок в том, что если мы хотим видеть перемены, мы должны их создавать. Мы не можем полагаться на государство, ожидая, что оно, само по себе, станет говорить с врагами, без того, чтобы мы создавали пространство для этого, или ожидать уважение достоинства, или того сочетания покорности и, своего рода, смелого чувства ответственности в наших отношениях с остальным миром. Таким образом, победит ли зло? Так стоит вопрос? Я думаю, краткий ответ — нет, если мы это не допустим.

Спасибо. (Аплодисменты)