Майра Кальман — женщина в иллюстрациях

Я всегда думаю о том, что стало темой этой секции, — о простоте. О том, что я назвала бы, пожалуй, простотой восприятия, но в лучшем смысле этого слова. Я постоянно пытаюсь понять две очень простые вещи: как жить и как умирать, вот и всё. Это всё, что я стараюсь делать целый день. В промежутках я стараюсь поесть, перекусить, и, ну там, ору на детей и делаю всякие другие обыкновенные вещи чтобы не оторваться от жизни.

Мне в общем повезло: я родилась очень мечтательным ребёнком. Моя старшая сестра была занята тем, что мучила родителей; они были заняты тем, что мучили её. На меня, к счастью, никто не обращал внимания — и это, надо сказать, было просто замечательно. Мне никто не мешал всё время мечтать. Это привело меня в нью-йоркский университет в самый прекрасный момент — в 1967 году. Там я познакомилась с человеком, который хотел взорвать математический корпус университета. А я в те дни писала ужасные стихи и вязала ему свитера. Феминистки нас ненавидели, и вообще это был кошмар с начала до конца. Но я продолжала писать плохие стихи, а он так и не взорвал математический корпус, он поехал на Кубу. Я поддерживала его деньгами, потому что я была из Ривердейла, так что денег у меня было больше. (Смех) Мне было приятно, что я помогаю ради идеи. А потом он вернулся, и произошли разные события. Я решила, что ненавижу мою поэзию, что это жуткая и отвратная витиеватая проза. Я решила, что хочу рассказывать, что я всё равно хочу рассказывать историю, в которой что-то происходит, что я хочу создать свой собственный рассказ. Поэтому я решила, что мне надо начать рисовать. Это-то просто? И вышло так, что я стала... просто стала работать иллюстратором, только потому, что я об этом ничего знать не знала.

И мы создали студию. То есть Тибор создал студию под названием «M & Company». Идея «M & Company» была в том, что хотя мы ничего не знаем, это не страшно, мы всё равно будем всё делать. И на самом деле, это лучше — ничего не знать. Когда знаешь слишком много, это связывает по рукам и по ногам. Так что идея студии была в том, что возможно всё — нет никакого страха. Я работала полный рабочий день, у меня была лучшая работа на Земле — мечтать и выдвигать абсурдные идеи. К счастью, там было достаточно народа — целая команда, коллектив, а не только я с моими безумными идеями. Но главное в том, что я работала самой собой – мечтательницей. Мы развивались — у «M & Company» долгая история, и мы, само собой, также должны были что-то зарабатывать — и решили создать серии продуктов. И некоторые из этих часов — мы старались, чтобы они были красивыми и взывали к чувству юмора – может, не только старались, надеюсь, они такие и есть. Передать смысл вещи, отойти от того, что обычно ожидается, привнести юмор и неожиданное, элегантность и человечность в наши работы — это было очень важно для нас. Тогда был период очень крутого и очень безличного дизайна, а мы хотели сказать, что важна суть вещей, а не упаковка, не обёртка. Вы должны быть и писателями, и изобретателями, но важнее всего опираться на своё воображение.

Ну что ж, хорошая новость: у меня есть собака. Хотя я не знаю, верю ли я в удачу — я аообще не знаю, во что я верю, это очень сложный вопрос — но я знаю, что перед тем, как куда-нибудь уехать, я кручу его хвост семь раз. Так что когда он видит, что в доме стоит чемодан, он убегает в другую комнату, потому что все крутят хвост этой изумительной собаки, когда куда-нибудь уезжают. Но я всегда могу переходить от работы над детским к работе над взрослым и затем обратно к детскому, потому что я могу сказать, что сама ещё дитя, и в каком-то смысле это так и есть. Я ведь — я ведь могу сказать вам, что я не понимаю — гордости я от этого не испытываю, но я не понимаю, скажем, 95% выступлений на этой конференции. Но я всё красиво записывала — в рисунках. После выступления Мюррея Гелл-Манна у меня появилась роскошная луковица. А от выступления Джонатана Уидома у меня осталась красивая страница каракулей. Как видите, хорошие вещи появляются в результате непонимания. (Смех) Теперь я создам картину непонимания, а потом это появится в моей работе. Поэтому я открыта возможностям, которые даёт незнание и узнавание чего-то нового.

Это кажется простым — писать для детей, и это просто. Обычно нужно сократить рассказ так, чтобы уложиться в 32 страницы. И для этого надо сокращать так, чтобы осталось только то, что хочешь сказать, и при этом не снисходить к детям и не говорить такое, что больше одного раза читать никто не будет. Так что, знаете, я надеюсь, что пишу хорошие книги и для детей, и для взрослых. А рисунок показывает, что для детей я не думаю по-другому, чем для взрослых. Я стараюсь использовать такое же воображение, такую же фантазию, такую же любовь к языку. И ещё, знаете, у меня много друзей, один вид которых вызывает восторг.

Это Эндрю Гац, он вошёл в дверь, и я ему говорю: «Присядь!» И я его фотографирую. А сзади стоит проволочный стул Бертойи, это мой любимый стул. Так что я могу использовать всё, что я люблю, и надеяться, что разговор взрослых и детей состоится на разных уровнях, и надеяться, что юмор тоже будет разным. Мои книги — это дневники моей жизни. Мне никогда не нравятся сюжеты. Я не понимаю, что это такое — сюжет. Я ненавижу идею чего-то, что начинается с начала, то есть имеет начало, середину и конец; такое просто пугает меня, потому что в моей жизни очень много случайностей и неожиданностей, и так мне и нравится.

И вот, когда мы были в Венеции, вот наша комната, и вдруг я увидела всё это — на мне было это фантастическое зелёное платье, и я смотрела в окно, и это всё было очень красиво. И я смогла включить это в мою книгу, в которой всё по алфавиту, и перейти к другому. Для буквы С нужны уже другие вещи. И мне повезло, что я встретила мужчину, который сидит на кровати, хоть я и нарисовала ему волосы, а у него нет волос на голове — вообще-то немного волос у него осталось, ну и что, раньше-то у него были волосы. С ним я сделала просто потрясающий проект. Я работаю для журнала «Нью-Йоркер», делаю обложки. Наступило 11 сентября, и это стало полным и бесповоротным концом мира, который мы пережили.

Однажды Рик и я ехали в гости в Бронкс, и кто-то сказал «Бронхистан», а кто-то сказал «Фариристан», и мы придумали эту обложку «Нью-Йоркера». Эта обложка — мы сами не знали, что мы делаем, мы не старались сделать смешно, хотя нет, мы старались сделать смешно. Мы надеялись, что это выйдет смешно, но мы не знали, что это будет обложка, и мы не знали, что этот образ в тот момент так понравится многим людям. И это вдруг стало... Не знаю, как сказать, одним из тех моментов, когда люди начали смеяться над всем этим. И, знаете, от Фаттушис до Таксистана, включая Фаштунсов, Ботоксию, Пашмины, Клинтенизию, у нас это вышло — мы взяли город и посмеялись над всем этим совершенно иностранным — это кто, что тут происходит? Кто эти люди? Что это за племена? Но Дэвид Ремник, который всё воспринял отлично, увидел одну проблему: ему не понравились АлЗаймер — Ал Займерс, потому что он подумал, что это оскорбит тех, у кого болезнь Альцгеймера. Но мы сказали: «Дэвид, кто об этом узнает?» «Они не узнают». (Смех) Так что это осталось, и, знаете, хорошо, что осталось. Знаете, моя жизнь такова, что я никогда не знаю, что произойдёт, и вообще-то это и прекрасно.

Как-то мы были на Кейп-Коде, а это место, несомненно, порождает вдохновение, и я нашла книгу «Элементы стиля» на распродаже у дома. Я никогда не читала её в школе, у меня было много других дел: я писала стихи, меня исключали из школы, и, ну, не знаю, я сидела в кафе. Я купила эту книгу, стала её читать и подумала: книга уникальная. Я сказала, что люди должны знать, что есть такая книга. (Смех) И я решила, что эту книгу нужно оживить, нужны иллюстрации. Я попросту позвонила и убедила в этом наследников Уайта. Только представьте, что это было за сочетание — польская еврейка говорит старинной семье англосаксонских протестантов: «Я хочу кое-что сделать с этой книгой». И они согласились и абсолютно ни во что не вмешивались. Это было великолепно, просто замечательно. Я взяла примеры, которые приводились в книге, и сделала к ним 56 иллюстраций, вот и всё. Поэтому, это… я не знаю, можете вы это читать? «Ну, Сюзан, ты здорово вляпалась». Когда вы занимаетесь грамматикой, а это, вы сами знаете, предмет сухой — но Уайт написал такое замечательное, фантастическое... И Странк... А потом вы переходите к правилам. В грамматике много правил. «Вы не возражаете, если я задам вопрос?» «Можно задать вопрос?» «Сделает, сумел сделать, должен делать, или сделает, должен делать, сумел сделать». И «сделает» — это любовник Коко Шанель, «должен делать» — это Эдит Ситуэл, а «сумел сделать» — мужчина, которого сфотографировал Огест Сандер. «Он заметил пятно на ковре». (Смех)

Некая недоговорённость в британском вкусе, в духе детективов, которые я так люблю. А вот «Ясно передавайте неопределенность! Выкручивайте язык так, чтобы все поняли». Уайт написал для нас целый ряд правил, которые могут либо вызвать у вас паралич и вынудить вас ненавидеть его навеки, или вы можете игнорировать эти правила — я так и делаю, или вы можете, ну, не знаю, съесть сэндвич. Когда я делала эти иллюстрации, я пела, потому что я просто обожаю петь, и считаю, что музыка — это самое высокое из всех искусств. Я договорилась с замечательным композитором Нико Мьюли, чтобы он написал девять песен на слова текстов книги, и мы сделали фантастическое представление однажды вечером — он пишет музыку и для любителей, и для профессионалов. Я играла на гремящей чайной чашке и на пружине слинки в главном читальном зале ньюйоркской публичной библиотеки, где следует соблюдать абсолютную тишину. Это было невероятно изумительное представление; я надеюсь, что мы его повторим.

Кто знает, что может случиться? В «Нью-Йорк Таймс Селект» меня пригласили вести колонку. Они сказали, что я могу делать, что хочу. В прошлом году раз в месяц я делала колонку под названием «Принципы неопределённости». Я не знаю, кто такой Гайзенберг, но я знаю, что теперь я могу при случае это упомянуть — это принципы неопределённости, так что, сами понимаете. Я сейчас зачитаю быстро — наверно, я сокращу немного, потому что я не знаю, сколько осталось времени... Знаете, это было очень смешно... Я ещё спросила: «И сколько вы мне дали места?» А они говорят: «Ну, это же Интернет». А я говорю: «Конечно, но сколько же у меня места?» А они: «Сколько Вам требуется, нет ограничений». В первый раз я была робкой, и я начала так: «Как же я могу рассказать вам всё, что у меня на сердце? Даже не знаю, с чего начать. Ну, хватит. Нет. Начну с горемыки птицы додо». Я пишу о дронтах, и как они вымерли, и потом я перехожу к Спинозе. «Когда умирал последний дронт, Спиноза искал рациональное объяснение всему тому, что называлось евдемонизм. Затем он испустил последний вздох, окружённый родными и близкими, и я знаю, что последним, что он съел, был куриный суп». Я это знаю точно. Потом он умер, и больше Спинозы не было, он вымер.

У нас не осталось чучела Спинозы, но зато у нас есть чучело собаки Павлова. Я видела эту собаку в музее гигиены в Санкт-Петербурге. Она стояла там, с этой кошмарной электрической коробкой в боку, в этом фантастическом обветшалом дворце. «Думаю, что это, конечно, был очень ужасающий день, когда пришли большевики. Может быть, между собой они весело смеялись, но Сталин был параноиком, даже бóльшим параноиком, чем мой отец». (Смех) Вы себе даже не представляете. «И Сталин решил, что его главные помощники должны вымереть». Я думаю, что я это выдумала; хорошо, если этого не было. И вот, это таблица, это только маленькая таблица, потому что таблица со всеми убитыми была бы бесконечной. «Убит выстрелом, убит ударом по голове», понимаете, «выброшен с концами». «Семья Набокова спаслась бегством из России. Юный Набоков, вот он сидит элегантно, невинный ангел, листает книгу с бабочками... Как он мог представить себе такое перемещение всего, такую утрату?» А вот это карта.

«Семья моей красивой матери тоже спасалась бегством из России, слишком много было погромов. Они бросили свой домик, леса с черникой, гусей, реку Случь, и уехали в Палестину, а потом в Америку». Моя мама начертила для меня эту карту Соединённых Штатов, и здесь моя наследственность. Этому человеку, с которым я росла, факты были нисколько не нужны. Более того, в нашем доме факты были под запретом. И вы тут видите, что Техас — понимаете, Техас и Калифорния находятся под Канадой, а Южная Каролина находится над Северной Каролиной — в таком доме я росла, понятно? И это просто чудо, что я здесь сегодня. Нет, вообще никакого чуда в этом нет, на самом деле это было замечательно. Но потом она говорит «Тель-Авив» и «Ленин», это город, из которого они приехали, и пардон, остальное неизвестно, спасибо за внимание. Но на её языке «пардон, остальное неизвестно» означает «пардон, остальное неизвестно, отстань», потому что остальное ей было безразлично. (Смех)

«Невыносимость февраля» в том, что февраль — это самый мерзкий месяц в Нью-Йорке, и эти образы наводят меня на мысли о просто ужасных вещах — хотя вообще-то не таких уж и ужасных. Я получила коробку по почте, она была обёрнута в газету, а в газете была фотография человека, и он был мёртв. Я говорю: «Я надеюсь, что он вовсе не мёртв, просто ему нравится лежать в снегу, очень освежает. Однако из подписи следует, что он мёртв». И он вправду был мёртв, я думаю, что он мертв, хотя не знаю, может быть, он жив. «А эта женщина склонилась в печали, но не об этом мужчине, а обо всех грустных вещах, такое очень часто происходит в феврале». Но есть утешение. Этот мужчина зол, потому что кто-то раскидал луковицы по всей лестнице, и в принципе — знаете, я думаю, что луковицы — здесь это тема. И он говорит: «Невозможно не лгать. Сейчас февраль, и не лгать невозможно». Я много размышляю о том, а много ли правды мы говорим? Что на самом деле мы говорим? Откуда мы знаем, когда мы те, кто мы есть на самом деле? Откуда мы знаем, что те фразы, которые мы произносим, выражают то, что происходит, действительно являются правдой? Или это фальшивые фразы, которые, как мы считаем, нам следует говорить?

Я сейчас быстро объясню. Вот цитата из Бертрана Рассела: «Вся многовековая работа, всё служение, всё вдохновение, весь блеск человеческого гения обречены на то, чтобы исчезнуть». Так что, друзья мои, если это правда, а это правда, то зачем всё? Сложный вопрос. И поэтому, понимаете, я разговариваю с друзьями, и я хожу на пьесы, в которых поют русские песни... Боже мой, знаете что? Можем мы... нет, у нас нет времени. Я записала мою тётю, я записала, как моя тётя поёт песню на русском... Можем мы включить это на секундочку? У вас это есть? (Музыка) Моя тётя плавала в океане, не пропуская ни одного дня в году, почти до 85 лет. И эта песня о том, что каждый несчастен, потому что, понимаете, мы из России. (Смех)

Я пошла в гости к Китти Карлайл Харт, ей 96 лет, и принесла ей в подарок «Элементы стиля». Она сказала, что будет хранить эту книгу как сокровище. Она стала рассказывать про Мосса Харта, и тут я говорю: «Когда вы встретились, ты сразу поняла, что это то, что тебе нужно?» «Нет, я поняла, что это был он». (Смех) Так что мне стоило бы оставить эту книгу себе. Но момент был прекрасный. А она, между прочим, встречалась с Гершвином, вот так-то! Гершвин умер в 38 лет. Он похоронен на том же кладбище, что и мой муж. Но об этом я сейчас говорить не хочу. Но! Самое восхитительное на этом роскошном кладбище — это мавзолей семьи Барричини неподалеку. Я думаю, что семье Барричини надо открыть там магазин и продавать шоколад. (Смех) А я готова быть у них директором. Ещё я была в гостях у Луиз Буржуа. Она тоже до сих пор работает, я полюбовалась её раковиной, совершенно замечательной, и ушла. Потом я фотографирую и рисую диван, который стоит на улице. И женщину, которая живет на нашей улице, по имени Лолита. А потом я иду пить чай. А потом умерла моя тётя Фрэнсис. Перед смертью она пыталась расплатиться за бублик пакетиками сахара. (Смех) Я спрашиваю себя, в чём смысл, а потом понимаю — и вижу, что Хай Мейеровиц, отец Рика Мейеровица, продавец товара для химчисток из Бронкса, выиграл в 1931 году конкурс двойников Чарли Чаплина. На самом деле это Хай. И я смотрю на прекрасную вазу с фруктами, я смотрю на платье, которое я сшила для друзей. На нем написано «Ich habe genug», так называется одна кантата Баха. Раньше я думала, что это значит «Достаточно, я больше не могу» или «хватит с меня», но выяснилось, что это не так. Это означает «У меня всего достаточно», и это действительно так. Я живу, и точка. Спасибо. (Аплодисменты)