Лемн Сиссей: Ребёнок государства

Проведя 18 лет в детских домах и приёмных семьях в качестве ребёнка государства, можно сказать, я стал экспертом в этом деле. Будучи экспертом, я хочу, чтоб вы знали: быть экспертом никак не делает вас правым в свете истины.

Если вы находитесь под опекой, по закону правительство — ваш покровитель вместо родителей. Маргарет Тэтчер была моей матерью. (Смех) И давайте не будем говорить о вскармливании грудью (Смех).

Гарри Поттер был приёмным ребёнком. Пипа из «Больших надежд» усыновили. Супермен был приёмным ребёнком. Золушка была приёмным ребёнком. Лизбет Саландер, девушка с татуировкой дракона, была усыновлена и взята на попечение. Бэтман был сиротой. Лира Белакуа из «Северного Сияния» Филипа Пулмана была приёмным ребёнком. Джейн Эйр усыновили. Джеймс из «Джеймс и гигантский персик» Роальда Даля. Матильда, Моисей — Моисей! (Смех) Моисей, (Смех) мальчики из работы «Друг или враг» Майкла Морпурго, Алем из «Мальчика-беженеца» Бенджамина Софония, Люк Скайуокер, Люк Скайуокер! (Смех). Оливер Твист, Кассия из «Леди из Шанхая» Хуна Линга, Келли из работы «Цвет пурпурный» Элиса Уокера. Все эти великие вымышленные персонажи, всем, кому причиняло боль их состояние, все они, породившие тысячи других книг и другие фильмы, всех их взяли на попечение, усыновили, или они были осиротевшими. Кажется, писатели знают, что за пределами семьи ребёнок больше размышляет над тем, что из себя представляет семья, нежели над тем, за кого она себя выдаёт. То есть они также используют экстраординарные навыки, ежедневно сталкиваясь с экстраординарными ситуациями.

Как это мы не могли находить общего? И почему мы не нашли связь между — как так вышло? — между этими невероятными характерами поп-культуры и религии и взятым на попечение, усыновлённым или осиротевшим ребёнком нашей среды! Не наша вина, что они нуждаются. Это наше уважение. Я знаю известных музыкантов, я знаю актёров, и кинозвёзд, и миллионеров, и романистов, и лучших артистов, и руководителей телевидений, и редакторов журнала, и национальных журналистов, и парикмахеров — осиротевших, тех, кого взяли на попечение или усыновили. Некоторые из них вошли во взрослую жизнь, боясь признаться в своём происхождении, как будто это каким-то образом ослабит их позиции на переднем плане, как будто это криптонит, как будто это была бомба замедленного действия, привязанная внутри. Дети, жизнь которых была под опекой, заслуживают права иметь и жить воспоминаниями своего детства. Это же так легко!

Моя собственная мать — и я должен сказать это здесь — приехала в эту страну в конце 60-х, и оказалось, что она беременна. Так случалось с женщинами в конце 60-х. Вы понимаете, что я имею в виду. Они «оказывались» беременными. И она как бы не понимала ситуацию, в которой оказалась.

В 1960-х, я должен дать вам некоторую информацию, в 1960-х, если вы были беременны и одиноки, на вас смотрели, как на угрозу обществу. Государство разлучало вас с вашей семьёй. Вас разлучали с вашей семьёй и отправляли в дом матери и ребёнка. Для вас назначали социального работника. Приёмные родители стояли на очереди. Основной задачей социального работника было найти женщину в самое уязвимое время её жизни и подписать бумаги на усыновление. Таким образом, бумаги на усыновление были подписаны. Очень часто домами матери и ребёнка руководили монахини. Бумаги на усыновление были подписаны, ребёнка отдавали приёмным родителям, мать отправилась обратно в свою общину, и говорила, что была в небольшом отпуске. Небольшой отпуск. Небольшой отпуск. Первый секрет позора женщины — это небольшой отпуск. Процесс усыновления длился несколько месяцев, и поэтому это было закрытое дело, заверенное печатью прилежное практическое решение: правительство, родители по найму, приёмные родители, потребитель, мать-земля и ребёнок-урожай.

В какой-то мере легко пренебрегать прошлым, отказаться от ответственности в настоящем. То, что произошло тогда — отражение того, что происходит сейчас. Каждый считал, что правильно поступает по воли Бога и государства для большого общества, ускоренное усыновление.

Как бы то ни было, она приехала сюда, будучи беременной, в 1967 г. Она приехала из Эфиопии, где отмечали юбилей страны при правлении императора Хаиле Селассие. Она приезжает за месяцы до речи Инока Павела «Реки Крови». Она приезжает за месяцы до выпуска «Белого Альбома» Битлз, за месяцы до убийства Мартина Лютера Кинга. Это было лето любви, если вы были белым. Если вы были чёрным, то это было лето ненависти. И поэтому она уезжает из Оксфорда, её отправили на север Англии в дом матери и ребёнка, и ей назначили социального работника. Это её план. Видите ли, я должен это сказать здесь в зале. Она планирует отдать меня на попечение на короткое время, на время учёбы. Но у социального работника был другой план. Он нашёл приёмных родителей и сказал им: «Принимайте это как усыновление. Он ваш навсегда. Его зовут Норман». (Смех). Норман. (Смех). Норман!

Итак, они взяли меня. Я был, они говорили, знаком. Я был посланием Господа. Я был Норманом Марком Гринвудом. На протяжении следующих 11 лет я только и слышал, что этой женщине, этой женщине, которая родила меня, надо выцарапать глаза за то, что она не подписала бумаги на усыновление. Эта злобная женщина была слишком эгоистичной, чтобы подписать, так что я провёл эти 11 лет, молясь на коленях. Я пытался молиться. Клянусь, я пытался молиться. «Господи, можно мне велосипед на Рождество?». Но я всегда отвечал себе: «Да, конечно, можно». (Смех) Но потом я был вынужден определить, был ли это голос Бога, или это был голос Дьявола. Оказалось, во мне сидит Дьявол. Кто знал? (Смех)

В любом случае, прошло примерно два года, у них родился собственный ребёнок, потом прошло ещё два года, и у них родился ещё один ребёнок, и прошло ещё некоторое время, и у них родился ещё один ребёнок. Они говорили, что это случайность, а я думал, что это такое необычное имя. (Смех). Я был на пороге подросткового периода и брал печенье из банки без разрешения. Постепенно я стал поздно приходить домой и т.д. и т.п. По причине их религиозности и наивности моя мать и мой отец, которые, как я считал, всегда будут моими родителями, как они утверждали, мой отец и мать вбили себе в голову, что во мне сидит Дьявол.

И вот — я должен это здесь сказать, вот как они устроили мой уход. Они усадили меня за стол, и моя приёмная мать сказала мне: «Ты нас не любишь, не так ли?» В 11 лет. У них было трое других детей. Я четвёртый. Третий был случайностью.

И я ответил: «Да, конечно, я люблю, ведь вы тоже любите».

Моя приёмная мать попросила, чтоб я ушёл и подумал, что такое любовь, чтобы я перечитал Священные писания и на следующий день дал ей самый честный и правдивый ответ. Итак, это была возможность. Если они спрашивали меня, люблю ли я их, то они думали, что я их не люблю, и это должно было привести меня к чудо-мысли, как я думал, они хотят, чтоб я понял это. «Я попрошу у Бога прощения, и он осветит твой путь к нам». Просто фантастика. Это был шанс. Теология была прекрасной, расчёт времени неоспоримым, и ответ такой искренний, какой только мог дать грешник.

«Я ни в коем случае не должен вас любить, — сказал я им. — Но я попрошу у Бога прощения».

«Так как ты нас не любишь, Норман, то, очевидно, ты выбрал себе путь».

24 часа спустя мой социальный работник, этот странный человек, который навещал меня каждые два месяца, ждал меня в машине, пока я прощался с моими родителями. Я ни с кем не попрощался, ни с моим отцом, ни с моей матерью, ни с братьями, ни с сестрой, ни с тётями, ни с дядями, ни с кузенами, ни с бабушками-дедушками, ни с кем. По дороге в детдом я начал спрашивать себя: «Что со мной произошло?» Не то, чтоб кто-то выдернул коврик из-под моих ног, мне казалось, что выдернули всю землю.

Когда я доехал... Следующие 4-5 лет я провёл в четырёх разных детских домах. В третьем детдоме в 15 лет я начал бунтовать и сделал следующее. У меня было три банки краски Airfix, которая используется на макетах, и я... это был большой детдом, большой викторианский детдом... Я был в маленькой башне здания на верху и вылил на черепицу красный, жёлтый и зелёный — цвета Африки. С улицы этого не было видно, так как весь дом был окружён буками.

Из-за этого меня на год заключили в оценочный центр, который фактически был местом предварительного заключения. Это была виртуальная тюрьма для молодых.

Кстати, год спустя мой социальный работник сказал, что меня ни в коем случае не должны были посадить туда. Меня ни в чём не обвинили. Я ничего плохого не сделал. Но так как у меня не было семьи, которая бы заботилась обо мне, они могли со мной сделать, что угодно.

Мне 17 лет, а у них была обитая войлоком палата. Они заставляли меня ходить по коридорам. Они... меня заперли в общей комнате с признанным нацистским сторонником. Все сотрудники были бывшие полицейские, интересно, и бывшие сотрудники службы пробации. Человек, который возглавлял это, был бывшим армейским генералом. Каждый раз, когда меня навещал человек, которого я не знал, и который угощал меня виноградом раз в три месяц, меня обыскивали. Этот дом был полон мальчиков, которых считали причастными к убийству. И это подготовка, которую давали мне после пого, как я 17 лет пробыл ребёнком государства.

Я должен рассказать эту историю. Я должен, потому что никто не соображал, что к чему.

Постепенно я понимал, что не было никого, кто знал меня больше года. Видите, вот что даёт семья. Она даёт вам ориентир. Я не определяю хорошую семью и плохую. Я только говорю, что вы знаете, когда ваш день рождения, так как ваша мать, отец, сестра, брат, тётя, дядя, кузен, бабушка и дедушка говорят вам это. Для кого-то это что-то значит, и поэтому тебе это важно. Поймите, мне было 14, замкнутый в себе и внутри своего мира, и я не чувствовал никакой физической поддержки.

Я информирую. Я информирую вас для того, чтобы сказать: когда я покинул детский дом, я хотел сделать две вещи. Первое — найти свою семью, и второе — писать стихи. В творчестве я увидел свет. В воображении я увидел бесконечную возможность жизни, глубокую истину, постоянное созидание реальности, место, где гнев был выражением поиска любви, место, где рассогласованность является истинной реакцией неправды.

Я должен был рассказать это вам всем. Я нашёл всю свою семью в своей взрослой жизни. Я потратил всю свою взрослую жизнь на поиски, и я нашёл неблагополучную семью, как и все остальные.

Всё это я рассказал вам, чтобы просто сказать, что силу демократии можно определить по тому, как её правительство относится к своему ребёнку. Я не имею в виду детей. Я имею в виду ребёнка государства. Большое спасибо. Очень признателен. (Аплодисменты) (Аплодисменты)