Шокирующие фотографии военных действий от Джеймса Нахтвея

Для меня, по профессии пытавшегося всё время быть незаметным, выступление перед аудиторией нечто среднее между внетелесным переживанием и ощущением загнанного зверя, пойманного в лучах света поэтому простите меня за нарушение одной из заповедей TED — я полагаюсь на текст на бумаге и надеюсь, что я не буду сражён молнией до того как закончу. Я бы хотел начать говорить о некоторых идеях, которые побудили меня стать документальным фотографом.

Я был студентом в 60-е — время социального подъёма и вопросов, а на личностном уровне, время пробуждения идеализма. Война во Вьетнаме была в разгаре, движение за гражданские права шло полным ходом, и фотографии имели на меня огромное влияние. Наши политические и военные лидеры говорили нам одно, а фотографы рассказывали другое. Я верил фотографам, как и миллионы других американцев. Их фотографии разжигали сопротивление войне и расизму. Они не просто фиксировали историю, они помогали менять курс истории. Их фотографии стали частью нашего коллективного сознания и по мере того, как сознание превращалось в общее чувство совести, перемены становились не только возможными, но и неизбежными.

Я видел, что свободный поток информации представляемый журналистикой, в особенности визуальной журналистикой, может заострить внимание как на преимуществах, так и на цене политических действий. И некоторые действия могут заслуживать уважения, приближая к успеху. Перед лицом политической недальновидности или политической неактивности это становится тем, что воздействует на нас, оценивая нанесённый урон и призывая пересмотреть наше поведение. Это ставит перед лицом человека вопросы, которые сперва могут показаться абстрактными, идеологическими или монументальными по своей глобальности. Что же происходит на приземлённом уровне, вдалеке от власти, случается с обычными гражданами.

Я осознал, что документальная фотография, имеет возможность интерпретировать события со своей точки зрения. Она даёт право голоса тем, кто другим способом не может высказаться. И в качестве ответной реакции, она стимулирует общественное мнение и даёт импульс для публичной дискуссии, тем самым удерживая заинтересованные стороны от контроля дискуссии, чего они бы так хотели. Став совершеннолетними в те дни мы поняли, что свободная информация жизненно необходима для нормального развития свободного и динамичного общества. Журналистика, конечно же, бизнес, и для того чтобы выживать это должен быть успешный бизнес, но должен быть найден правильный баланс между маркетинговыми соображениями и журналистской ответственностью.

Проблемы общества не могут быть разрешены, пока они не определены. На более высоком уровне, пресса — это индустрия услуг, и услуга, которую она предоставляет — осведомлённость. Не каждая история должна что-то продавать. Также надо и отдавать. Была такая традиция и ей я хотел следовать. Наблюдая войну, создающую такие большие возможности для тех, кто вовлечён в неё, и таким образом журналистика действительно может стать фактором в разрешении конфликта, я хотел быть фотографом, чтобы быть военным фотографом. Но я был ведом врождённым чувством, что картинка, которая разоблачает истинное лицо войны, всегда будет анти-военной.

Я бы хотел показать вам некоторые события в которые я был вовлечён последние 25 лет. В 1981 году я поехал в Северную Ирландию. 10 заключённых ИРА [Ирландская республиканская армия] голодали в знак протеста против условий содержания в тюрьме и были близки к смерти. Реакцией на улицах была резкая конфронтация. Я видел, что передовая линия современной войны не была изолирована на местах сражения, а проходит там, где живут люди. В начале 80-х я провёл много времени в Центральной Америке, которая была поглощена гражданскими войнами, превосходящими идеологические расхождения Холодной Войны.

В Гватемале центральное правительство, контролируемое европейскими олигархами, проводило ожесточённую кампанию против восстания аборигенов. И я видел картину, которая отражала историю Латинской Америки: завоевание с помощью Библии и меча. Партизан анти-Сандинист был смертельно ранен когда командир Зеро атаковал город в Южном Никарагуа. Разрушенный танк, принадлежащий национальной гвардии Самозы, был оставлен, как памятник в парке в Манагуа. И он преобразился благодаря энергии и душе ребёнка. В это же время гражданская война шла в Сальвадоре, и снова гражданское население было охвачено конфликтом.

Я освещал Палестино-Израильский конфликт с 1981 года. Это момент из начала второй интифады в 2000 году, когда все ещё были камни и коктейли Молотова против армии. В 2001-м мятеж перерос в вооружённый конфликт, и одним из основных инцидентов было разрушение лагеря Палестинских беженцев на западном берегу реки Иордан в городе Женин. Без политических дискуссий, пытающихся найти общую точку зрения, продолжающиеся трения между тактиками и контр-тактиками только порождают подозрения, ненависть и месть, и укрепляют цикл насилия.

В 90-х, после распада Советского Союза, Югославия развалилась по этническому признаку и началась гражданская война между Боснией, Хорватией и Сербией. Эта сцена битвы в Мостаре — дом против дома, сосед против соседа. Спальня, место где люди разделяют близость, где зарождается жизнь, стало местом битвы. Мечеть в северной Боснии была разрушена Сербской артиллерией и использовалась как временный морг. Мёртвые сербские солдаты подбирались после битвы и использовались как продукт обмена на заключённых или погибших боснийских солдат. Когда-то это был парк. Боснийский солдат, который сопровождал меня, сказал, что все его друзья теперь там.

В это же время в Южной Африке, после того как Нельсон Мандела был освобождён из тюрьмы, чёрное население начало финальную стадию избавления от апартеида. Одна из вещей, которой я должен был научиться как журналист, — это что делать со своим гневом. Я вынужден был использовать его, направлять его энергию, преобразовывать во что-то, что может прояснить моё видение, вместо того чтобы замутнить его. В Транскее, я был свидетелем обряда посвящения в мужчины клана Хоста. Подростки жили в изоляции, их тела покрывались белой глиной. После нескольких недель, они смывали белый цвет и брали на себя всю ответственность мужчины. Это был очень древний ритуал, который, казалось, символизирует политическую борьбу, изменившую лицо Южной Африки.

Дети в Суэто играют на батуте. Где-то в другом месте Африки был голод. В Сомали правительство потерпело крах и разразилась война кланов. Фермеры лишились земли, урожай и домашний скот был уничтожен или украден. Голод использовался как оружие массового уничтожения — примитивное, но чрезвычайно эффективное. Сотни тысяч людей были истреблены, медленно и мучительно. Международное сообщество ответило обширной гуманитарной помощью, и сотни тысяч или даже больше жизней были спасены. Американские войска были отправлены охранять гуманитарные грузы, но, в конечном итоге, они были втянуты в конфликт и после трагической битвы в Могадишо они были отозваны. В южном Судане, во время гражданской войны был использован голод как средство геноцида.

И снова неправительственные организации объединились под эгидой ООН, выполнили обширную гуманитарную помощь, и тысячи жизней были спасены. Я свидетель этого, и я хочу, чтобы мои показания были честными и откровенными. Я также хочу, чтобы они были могущественными и красноречивыми и принесли справедливость, насколько это возможно людям, которых я фотографировал. Этот человек был в неправительственном центре питания, и ему помогли, насколько это было возможно. У него действительно ничего не было. Он был скелетом, хотя он все ещё мог призвать своё мужество и желание двигаться. Он не сдался, а если не сдался он, то как кто-либо в окружающем мире может даже подумать о том, чтобы потерять надежду? В 1994, после освещения в течение трёх месяцев выборов в Южной Африке, я видел инаугурацию Нельсона Манделы, и это было самое вдохновляющее, что я когда-либо видел. Это демонстрировало лучшее, что может случиться с человечеством. На следующий день я уехал в Руанду, и это было похоже на скоростной лифт в ад.

Этот человек был только что освобождён из лагеря смерти Хуту. Он позволял мне фотографировать его достаточно долгое время, и он даже повернул своё лицо к свету, как если бы он хотел, чтобы я видел его лучше. Я думаю он знал что шрамы не его лице скажут остальному миру. В тот раз, может быть обескураженное и смущённое военным переворотом в Сомали, международное сообщество осталось молчаливым и примерно 800 000 людей были убиты своими земляками - иногда их собственными соседями - использующими садовый инвентарь как оружие.

Возможно потому что урок был усвоен за счёт слабой реакции на войну в Боснии и ошибку в Руанде, когда Сербия атаковала Косово, международная реакция была значительно более решительной. Пришли силы НАТО и Сербская армия отступила. Этнических Албанцев убивали, их фермы разрушались и огромное количество людей было насильно депортировано. Они находили приют в лагерях беженцев, устроенных неправительственными организациями Албании и Македонии. Отпечаток человека, который был сожжён внутри собственного дома. Изображение напомнило мне наскальные рисунки и то, как мы все ещё примитивны во многом.

Между 199-5м и 96-м я освещал две первые военные компании в Чечне из Грозного. Это чеченский боевик на передней линии фронта против российской армии. Русские бомбили Грозный непрерывно в течение недель, убивая в основном гражданских, которые были заперты в ловушке. Я встретил мальчика из местного детского дома, он слонялся рядом с передовой. Моя работа развивалась от того, чтобы освещать в основном войну, к тому, чтобы также обращать внимание на социальные вопросы. После свержения Чаушеску я поехал в Румынию и обнаружил подобие ГУЛАГа для детей, где тысячи беспризорников содержались в средневековых условиях. Чеушеску навязывал квоту по количеству детей, которое должно быть в семье, тем самым делая тела женщин инструментом в экономической политике. Дети, которые не могли быть обеспечены своей семьёй вырастали в государственных детских домах. Дети с врождёнными травмами считались безнадёжными и были обречены на жизнь в нечеловеческих условиях.

Как только начали появляться репортажи, снова пришла международная помощь. Погружаясь в наследство восточно-европейских режимов, я работал несколько месяцев над историей о влиянии промышленных загрязнений в местах, где не уделялось внимания окружающей среде, здоровью рабочих и всей нации. Алюминиевая фабрика в Чехословакии была заполнена канцерогенным дымом и пылью, и четверо из пятерых рабочих заболевали раком.

После падения режима Сухарто в Индонезии я начал исследовать условия бедности в стране, которая была на пути модернизации. Я провёл довольно много времени с человеком, который жил со своей семьёй на железнодорожной насыпи и потерял руку и ногу под поездом. После того как история была опубликована, поступили добровольные пожертвования. Был организован благотворительный фонд и сейчас семья живёт в доме за городом и обеспечена всем необходимым. Это была история, которая не пыталась ничего продать. Журналистика обеспечила путь для человеческого великодушия, и читатели откликнулись. Я встретил банду бездомных детей, которые приехали в Джакарту из пригородов и закончили тем, что живут на вокзале. Им было от 12 до 14, они становились попрошайками и наркоманами. Деревенская беднота стала городской и её перестали замечать.

Эти героиновые наркоманы в клинике в Пакистане напомнили мне фигуры в пьесах Беккета: изолированные, ждущие в темноте, но вытащенные на свет. Агент «Оранж» был дефолиантом, используемым во время Вьетнамской войны, чтобы лишить укрытия вьетконговскую и северо-вьетнамскую армии. Активным вещество там был диоксин, чрезвычайно токсичный элемент, который разбрызгивался в огромных количествах, и влияние которого повлияло на гены следующего поколения. В 2000 году я начал заниматься мировыми проблемами здоровья, в первую очередь концентрируясь на проблемах СПИДа в Африке. Я пытался рассказать историю, показывая работу сиделок. Я подумал — будет важно подчеркнуть, что людям помогают, либо международные неправительственные, либо местные организации.

Очень много детей становились сиротами из-за эпидемии, бабушки становились детям родителями, и множество детей рождались с вирусом ВИЧ. Больница в Замбии. Я начал фиксировать тесную связь между ВИЧ/СПИДом и туберкулёзом. Это больница «Врачей без границ» в Камбодже. Мои фотографии могут играть вспомогательную роль в работе неправительственных организаций, проливая свет на критические социальные проблемы, с которыми они пытаются справиться. Я поехал с «Врачами без границ» в Конго, мои фотографии были использованы в книге и выставке, обращавших внимание на забытую войну, в которой погибли миллионы людей, и на то, что подверженность заболеванию, для которого нет лечения, используется как оружие. Здесь взвешивают голодающего ребёнка как часть программы по обеспечению питанием.

Осенью 2004 я поехал в Дарфур. В то время я работал на журнал, но по прежнему в тесном сотрудничестве с «Врачами без границ». Международное сообщество все ещё не нашло путь оказывать достаточное давление, чтобы остановить геноцид. Госпиталь «Врачей без границ» в лагере для изгнанных людей. Я работал над большим проектом о преступности и наказаниях в Америке. Эта сцена в Новом Орлеане. Заключённый на цепи в Алабаме был наказан тем, что был прикован наручниками к столбу в полуденный зной. Этот опыт поднял много вопросов, среди них вопросы расы и равенства и для кого в нашей стране возможности и выбор доступны. Скованные заключённые во дворе тюрьмы Алабамы .

Я не видел как самолёты врезались в башни Всемирного Торгового Центра. Когда я выглянул из окна, я увидел, что первая башня горит, и подумал, что это, наверно, пожар. Несколько минут спустя, когда я взглянул снова и увидел вторую башню горящей, я знал, что мы на войне. В центре крушения, в точке Ground Zero, я это полностью осознал. Я фотографировал в исламском мире с 1981, не только на Ближнем Востоке, но также и в Африке, Азии и Европе. Когда я фотографировал в этих разных местах, я думал, что рассказываю разные истории. Но когда появилась история 9/11, я понял, что, на самом деле, я рассказываю одну историю более чем 20 лет и атака на Нью-Йорк была её последним примером.

Центральный деловой район Кабула, Афганистан в конце гражданской войны, незадолго до того, как город падёт в руки Талибана. Здесь оказывалась помощь жертвам подрыва на пехотных минах в центре реабилитации Красного Креста, управляемого Альберто Каиро. Мальчик, потерявший ногу на старой мине. Я был свидетелем безмерного страдания в Исламском мире из-за политического гнёта, гражданских войн, вторжений, бедности, голода. Я понимал, что в своих страданиях Исламский мир рыдал. Почему мы не слушали? Боевик Талибана, убитый во время битвы, когда войска Северного Альянса вошли в город Кундуз. Когда война с Ираком стала неизбежной, я думал, что сторона американских войск будет очень хорошо освещаться, поэтому я решил освещать вторжение из Багдада. В рынок попал миномётный снаряд, который убил нескольких членов одной семьи. На следующий день, после того как американцы вошли в Багдад, группа морских пехотинцев окружила банду грабителей банка и они был приветствуемы толпой — оптимистичный момент, которому не суждено продлиться долго.

Первый раз за много лет шиитам разрешили совершить паломничество в Карбалу, посетить Ашуру, и я был поражён огромным количеством людей и тем насколько страстно они практиковали свою религию. Группа людей идущих по улицам и режущих себя ножами. Было очевидно, что шииты были силой, с которой надо считаться, и было бы хорошо научиться понимать их и научиться иметь с ними дела. Прошлый год я провёл, фотографируя наших раненых в войсках с полей битвы в Ираке и по дороге домой.

Это врач в медицинском вертолёте, оказывающий первую помощь солдату, который получил ранение в голову. Военная медицина стала настолько эффективной, что процент выживающих после ранения намного выше в этой войне, чем в какой-либо другой во всей истории. Характерное оружие на этой войне — самодельное взрывное устройство, и характерное ранение — это сильное повреждение ног. После того, как человек вынес экстремальную боль и травму, ему предстоит жёсткая физическая и психологическая борьба в реабилитационной. Сила духа, которую они демонстрируют, — поразительна. Я пытался представить себя на их месте и я склоняю голову перед их мужеством и решимостью, перед лицом такой катастрофической потери. Хорошие люди были поставлены в очень плохую ситуацию с сомнительным результатом. Однажды кто-то в реабилитационной начал рассказывать о сёрфинге и все эти парни, которые никогда не занимались сёрфингом, говорят: "«Почему бы и нет.» И они идут заниматься сёрфингом.

Фотографы исследуют крайние грани человеческого опыта, чтобы показать людям, что происходит. Иногда они рискуют жизнью, потому что они верят, что ваше мнение и ваше влияние имеет значение. Они создают свои фотографии, ориентируясь на ваши лучше инстинкты - благородство, чувство правильного и неправильного, возможность и желание отождествлять себя с другими отказ принять недопустимое. Моя TED-просьба: это жизненно важная история, которая должна быть рассказана и я прошу TED помочь мне собрать её и после помочь мне рассказать её по-новому, используя новостные фотографии в цифровую эру. Большое спасибо.

(Аплодисменты)