Эрик Дишман: Как отключить систему здравоохранения от мэйнфрейма

Если мы задумаемся о значении телефона, кстати, Intel протестировала многие из тех вещей, о которых я сегодня вам расскажу, всё это за последние 10 лет и с участием 600 пожилых семей, 300 — в Ирландии, 300 — в г. Портланд, США; всё для того, чтобы понять, как мы определяем и следим за поведением так, чтобы с медицинской точки зрения в этом был толк.

Возвращаясь к телефону, нужно сказать, что, как ни удивительно, телефон может помочь людям принимать нужное лекарство в нужное время. Сейчас мы тестируем простые технологии использования сенсорных сетей дома так, чтобы любой телефон, удобный в обращении для людей преклонного возраста, можно было бы использовать и для напоминания о приёме лекарств. По большей части им нужно просто взять трубку, а наша система подскажет им какую таблетку принять, при этом такой разговор мог бы вполне сойти за разговор с другом. Всё это без батареи медикаментов на столе, которые одним только своим видом как будто говорят: «Я старый и немощный». Наша же скрытая технология помогает им в таком простом деле, как приём лекарств в нужное время.

Но есть ещё парочка потрясающих вещей, которые мы делаем с этими телефонами. Всякий раз когда вы отвечаете на звонок, вы как будто проходите определённый когнитивный тест. Задумались, да? Сейчас я три раза отвечу по телефону. «Алло? Привет». Первый раз. «Алло? А, привет...» «Алло? А кто говорит? А, да, привет». Видите? Есть большая разница между каждым из этих трёх ответов. И если мы с вами будем долго наблюдать за тем, как пожилые люди отвечают на звонки, вплоть до десятой доли микросекунды так, чтобы определить, когда они осознают, кто им звонит, и если это их знакомый, то они сразу начинают говорить, а если нет, то пускаются в так называемый невнятный разговор типа «А кто это? А, всё понятно». Понимаете? Задержка момента осознания может оказаться самым ранним проявлением слабоумия и может предвосхитить все клинические показатели.

Мы называем такие признаки поведенческими показателями. Вообще-то, их много. Например, так ли быстро подходит человек к телефону, как раньше, или же нет. Зависит ли это от проблем со слухом или с движением? Стал ли голос человека тише? Мы проводим много экспериментов с людьми, страдающими болезнью Альцгеймера, и особенно много — с больными паркинсонизмом, у которых тихий голос является чуть ли не первейшим верным признаком заболевания, при этом клинически паркинсонизм может быть диагностирован лишь 5, а то и 10 лет спустя. Эти незначительные изменения за долгий период времени сложно уловить как самому человеку, так и его супруге или супругу, по крайней мере до тех пор, пока изменения не станут очевидными, и голос не станет совсем тихим.

Сенсоры же улавливают такие изменения. Когда человек берёт трубку, они замечают, насколько сильно трясётся его рука, как трясётся, и как это изменяется с течением времени. А, может, человек стал дольше набирать телефонные номера, чем раньше? Может, он уже не такой ловкий? Может, у него начинается артрит? Говорит ли человек вообще по телефону? Общается ли он меньше, чем раньше? Мы всё это исследуем. И пытаемся определить, является ли такое снижение социальной активности важным фактором для здоровья человека в будущем. Можно даже предположить, что за пределами США мы сможем использовать эту новоявленную технологию, чтобы соединять по телефону больных и медсестёр или врачей. Как же будет замечательно, когда нам наконец удастся всё это воплотить в жизнь.

Так вот это всё — поведенческие показатели. Именно в этом направлении мы в Intel и пытались работать последние десять лет. Как же можно подогнать эти простые, но абсолютно новые технологии под первое из пяти постулатов, о которых я сегодня говорю? Поведенческие показатели имеют большое значение. Как мы изменяем поведение? Как мы можем замерить изменения в поведении так, чтобы это позволило нам предотвратить появление болезней вообще, их зарождение, а также отслеживать развитие болезней в течение долгого времени?

Кстати, а почему вообще все эти 10 лет Intel соглашался с тем, чтобы я тратил время и деньги на то, чтобы попытаться понять нужды пожилых людей и раздумывать над этими поведенческими показателями? Вот пример работы, которую мы провели. Мы, можно сказать, за последние 10 лет пожили с тысячей престарелых семей в 20 странах. Так, если мы обследуем людей, живущих в городе Рочестер, штат Нью-Йорк, то мы едем к ним зимой, а всё потому, что их жизнь зимой, так же как и их доступ к услугам здравоохранения и степень общения с друзьями очень отличаются от летних показателей. Если они, например, сломали шейку бедра, то мы следим за тем, как проходит восстановление. Если за ними по большей части заботится член семьи, то мы и это исследуем.

Итак, за последние 10 лет мы провели целостное изучение состояния здоровья тысячи людей преклонного возраста в двадцати разных странах. Почему же Intel спонсирует эти исследования? Всё из-за второго слогана, о котором я хочу вам поведать. Десять лет тому назад, когда я только пытался убедить Intel дать мне возможность исследовать кардинально новые технологии, которые могли качественно повлиять на автономное проживание, я это назвал «Y2K + 10».

В 2000-м году мы все были помешаны на старении наших компьютеров и беспокоились, смогут ли они пережить переход с 1999 на 2000 год, Мы совсем пропустили событие, которое заметили лишь демографы. А случилось всё как раз где-то во время Нового Года. Да, переход произошёл, и впервые на планете взрослых и пожилых людей оказалось больше, чем молодёжи. Впервые за историю человечества; и если к нам вдруг не прилетят пришельцы, или не случится какая-то пандемия, то, согласно предположениям демографов, ситуация и останется таковой.

10 лет назад казалось очень сложным убедить Intel заняться изучением этого вопроса. Как вам кажется? Но год 2000+10 был уже не за горами, и поколение бэби-бумеров стало собираться на пенсию. И знаете что? Нам известны эти демографические показатели. Вот карта мира. Все лампочки горят, только никто не догоняет, что проблема 2000+10 — у нас под носом. Получается, здесь мы её понимаем, а здесь — нет. Но мы ничего не предпринимаем.

Проект реформы здравоохранения по большей части не учитывает ни реалии старения населения, ни того, что нам нужно сделать, чтобы не просто изменить систему оплаты услуг здравоохранения, а чтобы ввести кардинально новые методы предоставления этих услуг. Эта задача, в общем-то, лежит на нас. Вы, наверное, помните эти газетные заголовки. Вот Кэтрин Кейси — первая женщина из поколения беби-бумеров, получившая страховой полис по выходу на пенсию. Это событие, кстати, произошло в этом году. Она вышла на пенсию немного раньше. А родилась она секундой позже наступления 1946 г. Вышедшая на пенсию учительница. Здесь она с руководителем собеса. Первая беби-бумер на пенсии, она даже не дождалась начала 2011. Уже в этом году мы видим случаи раннего выхода на пенсию.

Итак, проблема 2000+10 уже стучится в дверь. Подобно тому, если синоптики предсказали бы в этом году 50 цунами. И, тем не менее, мы не можем мобилизовать ни наше правительство, ни всякие передовые силы на борьбу со сложившейся ситуацией. Мы будем сидеть вплоть до того, пока она не примет катастрофический характер, и будем действовать по факту, вместо того чтобы подготовиться к ней сейчас. Одна из причин, по которой нам так сложно подготовиться к проблеме 2000+10, заключается, как мне кажется, в том, что бы я сам назвал «загрязнением мэйнфрейма».

Где-то 6 или 7 лет назад Энди Гроув, хотя он и не помнит об этом, упомянул в статье для Fortune Magazine словосочетание «мэйнфреймовое здравоохранение», и с тех пор я пытаюсь расширить эту концепцию. Он где-то прочитал об этом и сказал мне: «Эрик, это реально клёвый термин». На что я ему ответил: «Вообще-то, это твоя идея. Ты писал об этом в статье для Fortune Magazine. Я лишь немного расширил её». Вот это всё — мэйнфрейм.

Идея о том, что можно географически и временно соединить дорогие системы здравоохранения, возникла ещё в 1787 году. Вот первая больница общего типа в Вене. А во второй такой венской больнице в году так 1850-м были придуманы и составлены учебные планы для студентов-медиков согласно их специальностям. Фактически там была создана основа, которая разделила тело на части, а здравоохранение — на направления и отделы. Это отразилось в архитектуре и в обучении студентов. Такой мэйнфреймовый образ мышления продолжает существовать и сегодня.

Не надо думать, что я против больниц. У меня были проблемы со здоровьем, я проходил лечение медикаментами и был много раз и в этой больнице, и в других. Но мы все же боготворим центральную громадную больницу, не так ли? Вот это и есть мэйнфреймовое здравоохранение. Так же как 30 лет назад мы с вами и представить не могли, что вся мощь мэйнфреймовой ЭВМ размером в комнату будет умещаться у нас в сумках и висеть у нас на ремнях, то есть в наших мобильниках. Внезапно информатика, которая раньше была сферой деятельности исключительно экспертов, стала для нас чем-то обыденным. Такой переход от мэйнфреймовой к персональной информатике — то, что нам нужно повторить в сфере здравоохранения. Нам нужно перейти от такого мэйнфреймового осмысления здравоохранения к персональным моделям.

Мы зациклились на таком понимании вопроса. Когда Intel проводит опросы в разных странах, и мы просим одним словом описать здравоохранение, то первое, что слышим — «доктор». За ним следует «больница». На третьем месте — «болезнь» или «заболевание». В нашем воображении мы запрограммированы на ассоциацию понятия «здравоохранение» с названными мною концепциями. Все нынешние дискуссии об информационных технологиях в здравоохранении сводятся к тому, что парламентарии решают, как доктора будут использовать электронные медицинские журналы в условиях того же мэйнфрейма. Мы не думаем о том, как перейти от мэйнфрейма к домашней модели. И всё из-за того, как мы с вами видим здравоохранение. Согласны?

В итоге у нас реактивная система, работающая от кризиса к кризису. Обследование пациентов занимает 15 минут. Главная забота — это население в целом. В таких искусственных условиях мы собираем целую кучу биологических данных. И пытаемся вылечить больных, примерно как в истории с Шалтаем-Балтаем, после чего, снабдив их брошюркой или адресом интерактивного веб-сайта, мы отправляем их домой и надеемся, что они будут следовать нашим советам и не вернутся в мэйнфрейм.

Но сегодня мы не можем больше это себе позволить. Финансово мы не можем допустить, чтобы мэйнфрейм обеспечивал и тех, у кого нет полиса. А если с учётом возрастных изменений населения поток увеличится в два раза? В системе здравоохранения бизнес не работает по обычным правилам: нужно придумать что-то другое. Надо вернуть дом человека в центр системы.

Надо переключить наше внимание на парадигму персонального здравоохранения, где лечение было бы перенесено в домашнюю сферу. Но как нам стать проактивными и предупредительными? Как нам получать жизненно важную и другую информацию 24 часа в сутки? Как мы можем определить, что будет работать в каждом индивидуальном случае? Как нам удастся получать не только биологические, но и поведенческие, а также психологические данные, или информацию о социальной активности как в доме человека, так и за его пределами? И как нам при этом убедить население прибегнуть к такому персонально подобранному плану, основанному на использовании потрясающих и доступных нам технологий так, чтобы и поведение наше поменялось? Вот, что нам нужно сделать для индивидуальной модели здравоохранения.

У меня есть пример. Мими принимала участие в одном из наших исследований. Мими уже за 90, и ей пришлось переехать из собственного дома, потому что её близкие переживали, что Мими может упасть. Поднимите руку, если вы сами, ваши партнёры, родители и другие близкие падали у себя дома. Сколько получается? Классика: перелом шейки бедра часто ведёт к госпитализации пожилых, после чего они отправляются в дома для престарелых. Что и случилось с Мими. Её близкие стали переживать и перевезли её из собственного дома в комплекс с медицинской и бытовой помощью. Мими там споткнулась о свою кислородную маску.

Многие пациенты её возраста не зовут на помощь, даже если у них в квартире установлена система экстренного вызова, потому что они не хотят никого беспокоить, хотя они платят за эту систему по 30 долларов в месяц. Беби-бумеры же будут жать на все кнопки. Поверьте мне. Они будут на них жать, не переставая.

Мими сломала тазобедренную кость, пролежала на полу всю ночь и всё утро, пока наконец кто-то не нашёл её и не позвонил в больницу. Мими вылечили. Но она уже не могла вернуться в ту квартиру, где жила до этого. Её отправили в отделение для престарелых. В первую ночь в этом отделении, которое располагался в том же здании, что и комплекс, где она жила раньше, её перебросили с одной кровати на другую, и снова сломали ей тазобедренную кость, и отправили в ту же самую больницу, откуда она только что выписалась. Никто не прочитал её карту, ей вкололи лекарство, на которое у неё была аллергия, у неё появились пролежни, заболело сердце, и в итоге она умерла от падения, осложнений после падения и всех ошибок, которые были допущены.

Самое ужасное в этой истории, что Мими — это бабушка моей жены. Меня зовут Эрик Дишман. Я говорю по-английски. Я работаю на Intel и хорошо зарабатываю. Я много знаю о падениях и о связанных с ними переломах. Это как раз та сфера исследования, в которой я работаю. Я знаком с сенаторами и руководителями предприятий. И я всё равно не смог это предотвратить. Что же тогда может случиться, если у вас нет денег, вы не говорите по-английски, и у вас нет никакой возможности справиться с проблемами такого рода, проблемами, которые просто возникают? Как вообще можно предотвратить падения?

Сейчас я вам расскажу об одном проекте, который как раз и должен решить эту проблему. Я ношу на себе маленький прибор под названием Shimmer. Этот прибор представляет собой исследовательскую платформу. В него встроен акселерометр. К нему можно подключить трёхпроводной электрокардиограф. Всё это напоминает устройства «включай и работай» или конструкторы Лего, которые вы можете собирать в настоящем реальном мире из таких частей, как дрожь, походка, длина шагов и так далее.

При всех наших познаниях о проблеме падений, такие люди, как Мими, продолжают получать три месяца спустя анкету от социальных служб, в которой их спрашивают, чем конкретно они занимались, когда упали. Как будто эта анкета — ярчайшее проявление современных технологий. Но если у людей есть Shimmer, или на полу у них лежит Magic Carpet, этакий волшебный ковёр со встроенными сенсорами, или же вокруг встроены камеры — идея, которую мы позаимствовали из спортивной медицины — то здесь мы уже следим за 600 престарелыми семьями и получаем настоящие кинетические данные, которые могут позволить нам понять, какие именно незаметные изменения могут предсказать уровень риска падения наших родителей.

В большей части случаев мы можем вмешаться 2 раза и изменить предписания лекарств. Я — исследователь качества, но когда я сталкиваюсь с потоками подобной информации, мне достаточно просто посмотреть на данные, и я могу назвать день, когда этим людям было выписано лекарство, которое они уже принимают. Всё потому что мы видим изменения в поведении больных у себя же дома. Выявление поведенческих показателей и перемен в поведении в корне меняют положение дел и могут быть сравнимы с изобретением микроскопа, потому что сейчас мы собираем данные, которые никогда раньше не исследовали.

Вот, например, клиника Trill Clinic в Ирландии, где, как вы видите, да, вы видите женщину, которая смотрит на листок с данными, полученными с помощью нашего «волшебного ковра». С помощью этого ковра можно исследовать степень и размах качания тела, и как эти показатели меняются в течение многих месяцев. Вот как выглядят некоторые такие данные. Перед нами данные об активизации встроенных датчиков

по двум разным людям, полученные где-то за год. Цветом обозначены разные комнаты в доме. Человек слева живёт у себя в доме, а человек справа — в комплексе с медицинским и бытовым уходом. Я так утверждаю, потому что как раз во время еды его нет в своих комнатах. Понимаете? Может, вам всё это и не кажется важным. Но когда мы исследуем данные, полученные за долгий период времени, и при этом мы исследуем все данные, начиная с движения в разных комнатах и заканчивая такими микро-движениями, полученными с помощью Shimmer и позволяющими оценить показатели походки, длины шагов, то все эти потоки собранной информации заставляют нас задуматься о ранее неизведанных поведенческих моделях.

На сайте ORCATech.org можно узнать больше. Это сайт расположенного в штате Орегон Центра изучения Старения и Технологий. Как бы то ни было, компания Intel остаётся одним из крупнейших спонсоров технологического исследования независимого автономного проживания. Я здесь не хвастаюсь суммами, которые Intel жертвует на исследования, а хочу привлечь ваше внимание к тому, насколько мал наш интерес к проблемам старения, и как мало спонсируются инновации в этой конкретной сфере, в сфере наблюдения за хроническими болезнями или в том, что касается независимого проживания престарелых людей.

Мой четвёртый слоган на сегодня — «10 тысяч семей или всё прахом». Нам нужно организовать и провести национальное, а, может, и международное исследование технологий независимого проживания в стиле кардиообследования Framingham, так что у нас будет 10 тысяч престарелых семей, подсоединённых к одной сети, в которой будет собрана вся важная медицинская информация, и эта платформа позволит нам проводить реальные исследования, а не пресловутые университетские попытки, в которых участвуют не больше 20 семей; настоящие клинические исследования, которые позволят по-настоящему оценить значение этих технологий. 10 тысяч домов или всё прахом. И это только часть всех семей, которые участвовали в исследованиях для Intel.

Мой пятый и последний постулат будет таким. На протяжении последних двух лет я пытался, и у нас даже была пара моментов, когда мы, казалось, были близки к тому, чтобы новый проект здравоохранения стал проектом перехода от одного положения вещей к другому. Чтобы мы отказались от мэйнфреймовой модели и перешли к персональной модели здравоохранения, или хотя бы чтобы мы прекратили выстраивать эти дебаты как просто дебаты об общественной альтернативе, которую мы не знаем, как финансировать. Не важно, как мы будем финансировать систему здравоохранения. Мы что-нибудь придумаем, что будет работать ещё 10 лет, на том и порешим. Но вне зависимости от того, кто будет платить за эту систему, нам пора начать предоставлять такие услуги кардинально иначе и рассматривать и дом больного, и его самого, и его близких, и тех, кто заботится о нём, как одну команду. При этом надо использовать новые, уже доступные технологии так, чтобы принцип здравоохранения был изменён в корне.

Под конец дебатов о реформе системы здравоохранения президент США должен встать и громогласно заявить следующее: «50% услуг здравоохранения должны быть выведены в следующие 10 лет из больниц, клиник, госпиталей и домов для престарелых и должны быть оказаны дома». Этого можно достичь. Нужно просто правильно решить этот вопрос с экономической и с моральной точки зрения. И с точки зрения улучшения качества жизни. Но нынешняя реформа не преследует какой-либо цели. Это не реформа, а самый настоящий бардак.

Это последнее, чем я хотел с вами поделиться. Как же нам включить в проект эту амбициозную цель по борьбе с приближающейся проблемой 2000+10? Инновации и технологии — это не волшебство, они не изменят всё, но они должны стать частью решения проблемы. Если мы не начнём движение за персональную систему здравоохранения, чего бы нам, в общем-то, всем хотелось от реформы, тогда мы ничего не добьёмся. Я надеюсь, что сегодняшняя конференция станет отправной точкой этого движения вперёд. Большое спасибо. (Аплодисменты)