Элиф Шафак: политика художественной литературы

Я - рассказчик. Это то, чем я живу — рассказываю истории, пишу романы. Сегодня я бы хотела рассказать вам несколько историй об искусстве рассказывать истории, а также о некоторых сказочных существах, которые зовутся джинами. Но прежде чем я начну, позвольте поделиться с вами моей личной историей. В этом мне помогут, конечно, слова, а также геометрическая фигура — круг. На протяжении моего рассказа нам встретятся несколько кругов.

Я родилась в Страсбурге, во Франции. у турецких родителей. Вскоре мои родители разошлись, и я переехала в Турцию с моей мамой. С тех пор я росла как единственный ребенок матери-одиночки. В ранние 70е в Анкаре это было немного необычно. По соседству жили большие семьи, где отцы были главными в доме. Я росла видя мою мать - разведенную женщину - в патриархальной среде. В действительности, я росла, наблюдая два разных типа женщин. С одной стороны была моя мать - хорошо образованная, светская, современная, прозападная турецкая женщина. С другой стороны была моя бабушка, которая тоже меня воспитывала - более духовная, менее образованная и, определенно, менее рациональная. Это была женщина, которая гадала на кофейной гуще, чтобы увидеть будущее и плавила свинец в загадочные формы, чтобы защитить от сглаза.

Мою бабушку посещало много людей с ужасными высыпаниями на лице или бородавками на руках. Каждый раз бабушка произносила несколько слов на арабском, брала красное яблоко и пронзала его шипами роз, в количестве, равном числу бородавок, которые она хотела удалить. После этого, друг за другом она обводила эти шипы темными чернилами. Через неделю пациент возвращался для осмотра. Я знаю, что не должна говорить это перед аудиторией ученых и научных работников, но, честно говоря, из всех людей, кто приходил к моей бабушке с проблемами кожи, я не видела ни одного, кто вернулся бы недовольным или неизлеченным. Я спрашивала, как она это делает. Была ли это сила молитвы? Она отвечала: "Да, молитва эффективна. Но нужно так же опасаться кругов силы."

Кроме многих других вещей, от нее я получила один очень ценный урок. Если ты хочешь уничтожить что-то, например прыщ, порок или человеческую душу, все что нужно - это окружить их толстыми стенами. И они иссохнут изнутри. Сейчас все мы живем в некотором социальном и культурном круге. Все мы. Мы родились в определнной семье, нации, классе. Но если у нас нет связи с другими мирами, кроме того, который дан нам по умолчанию, тогда есть риск высохнуть изнутри. Наше воображение может ослабеть. Сердца - уменьшиться. А наша человечность - поблекнуть, если слишком долго оставаться внутри наших культурных коконов. Наши друзья, соседи, коллеги, семья, если все люди в нашем окружении походят на нас - это означает, что мы окружены своими зеркальными отражениями.

Еще одна штука, которую делают женщины вроде моей бабушки в Турции - покрывают зеркала бархатом или вешают их лицом к стене. Это старая восточная традиция. Она основывается на том, что человек не должен слишком много времени проводить смотря на свое отражение. Иронично то, что жизнь в обществах одинаково мыслящих является одной из самых больших опасностей сегодняшнего глобализированного мира. И это происходит везде, среди либералов и консерваторов, агностиков и верующих, богатых и бедных, западом и востоком. Мы имеем тенденцию формировать группы основанные на схожести, а потом вырабатывать стереотипы о других группах. По моему мнению, переступить пределы этих культурных гетто можно через искусство рассказывать истории. Истории не разрушат границы, но они могут пробить дыры в стенах нашего сознания. И через эти дыры мы сможем мельком увидеть другой мир, и иногда нам может понравится, что мы увидим.

Я начала писать, когда мне было восемь. Однажды моя мама пришла домой с бирюзовой тетрадью и спросила, не хочу ли я вести личный дневник. Теперь я думаю, она тогда немного волновалась о моем психическом здоровье. Я постоянно рассказывала истории дома, что было хорошо, но рассказывала я их своим воображаемым друзьям, что было не очень хорошо. Я была ребенком-интровертом. До такой степени, что разговаривала с цветными карандашами и извинялась перед вещами, если я на них натыкалась. Мама подумала, что мне пойдет на пользу записывать ежедневные впечатления и эмоции. Она не знала, что я считала свою жизнь ужасно скучной и самое последнее, что я хотела делать - это писать про себя. Вместо этого, я стала писать о других людях и вещах, которые никогда не происходили. Так писательство стало страстью всей моей жизни. С самого начала литература не была для меня обнародованием автобиографии, а исключительным путешествием в другие жизни и возможности. Пожалуйста, отнеситесь ко мне с пониманием. Я нарисую круг и вернусь к этому моменту.

Примерно в это же время произошло одно событие. Моя мама стала дипломатом. И из этого маленького, суеверного, среднестатистического окружения моей бабушки, я была втянута в эту шикарную, международную школу (в Мадриде), где я была единственной турчанкой. Здесь я получила первый опыт, который я называю "типичный иностранец". У нас в классе были дети всех национальностей. Однако, многообразие не обязательно ведет к свободной от предрассудков, равноправной демократии в классе. Наоборот, это создало атмосферу, где каждый ребенок принимался не как индивидуальность сама по себе, а как представитель чего-то большего. Мы были как миниатюрные Объединенные Нации, что было забавно, кроме тех времен, когда случалось что-то отрицательное, касающееся определенной нации или религии. Ребенок, который был их представителем, подвергался насмешкам, осмеянию и постоянному запугиванию. Я знаю, о чем говорю, потому что именно в это время в моей стране произошел военный переворот, террорист моей национальности чуть не убил Папу и Турция получила ноль баллов на Еровидении. (Смех)

Тогда я часто пропускала школу и мечтала стать моряком Здесь я впервые ощутила вкус культурных стереотипов. Другие дети спрашивали меня о фильме "Полуночный экспресс", который я никогда не видела. Они спрашивали, сколько сигарет в день я выкуриваю, потому что считали, что все турки - заядлые курильщики. И интересовались, в каком возрасте я начну покрывать голову. Я узнала, что о моей стране есть три основных стереотипа: политика, сигареты и паранджа. После Испании мы переехали в Жордан, в Германии и снова в Анкару. Везде у меня было ощущение, что мое воображение - это единственный багаж, который я могу взять с собой. Истории давали мне опору, целостность и логичность, то, чего мне всегда не хватало.

Когда мне было за двадцать, я переехала в Стамбул, город, которым я восхищалась. Я жила в очень живом, многообразном районе, где я написала несколько своих романов. Я была в Стамбуле, когда в 1999 случилось землетрясение. Когда я выбежала из здания в три утра, мой путь кое-что преградило. Это был местный бакалейщик - сварливый, старый мужчина, который не продавал алкоголь и не разговаривал с маргиналами. Он сидел напротив трансвестита с длинным черным париком и тушью, стекавшей по ее щекам. Я видела, как мужчина открыл пачку сигарет трясущимися руками и предложил одну ей. Это изображение, которое осталось у меня от той ночи - консервативный бакалейщик и плачущий трансвестит, курящие вместе на тротуаре. Перед лицом смерти и уничтожения наши земные различия испаряются, и мы все становимся едины, пусть даже на несколько часов. Но я всегда верила, что истории оказывают похожий эффект на нас. Я не утверждаю, что сила литературы сопоставима с силой землетрясения. Но когда мы читаем хороший роман, мы оставляем наши маленькие, уютные квартиры позади, уходим в одиночку в ночь и лучше узнаем людей, которых никогда до этого не встречали, а возможно даже предвзято относились.

Вскоре после этого я поехала в женский колледж в Бостон, потом в Мичиган. Это была не просто смена места жительства, но смена языка. Я начала писать на английском. Я не эммигрант, беженец или ссыльный. Меня спрашивали, зачем я это делаю. Но переключение между языками дает мне возможность взбодриться. Я люблю писать на турецком, который я считаю очень поэтичным и эмоциональным. И я люблю писать на английском, который очень точный и интеллектуальный. К каждому языку, я чувствую разную привязанность. Для меня, как и для миллиона других людей по всему миру, английский - это второй язык. Когда ты поздно начинаешь изучать язык, ты живешь с ним с постоянным чувством разочарования. Нам всегда хочется сказать больше, отмочить шутки посмешнее, сказать что-то интереснее. Но в итоге говорим мы меньше, потому что между разумом и языком есть разрыв. И этот разрыв очень устрашает. Но если мы научимся не пугаться его, то он так же может стимулировать нас. Это то, что я поняла в Бостоне - разочарование может стимулировать.

В это период, моя бабушка, которая наблюдала за моей жизнью с возрастающим беспокойством, начала молиться за то, чтобы я побыстрее вышла замуж и остепенилась раз и навсегда. И так как Бог ее любит, я действительно вышла замуж. (Смех) Но вместо того, чтобы остепениться, я уехала в Аризону. И так как мой муж был в Стамбуле, я начала метаться между Аризоной и Стамбулом - двумя местами на Земле, которые не могли бы быть более разными. Я думаю, что часть меня всегда была кочевником физически и духовно. Истории сопровождают меня, соединяя мои произведения и воспоминания, как экзистенциальный клей.

Как бы я ни любила истории, недавно я начала думать, что они теряют свою магию, когда история кажется чем-то большим. Я бы хотела, чтобы мы вместе над этим подумали. Когда моя первая книга на английском вышла в Америке, я получила интересный комментарий от литературного критика. "Мне понравилась ваша книга", сказал он, "но я бы хотел, чтобы вы написали ее по-другому." (Смех) Я спросила, что он имел ввиду. Он сказал, "Посмотрите, там так много испанских, американских, латиноамериканских персонажей, но только один турок и тот мужчина." Действие в книге происходило в Бостоне в университетском городке, так что для меня не было ничего удивительного, что там было больше разнонациональных персонажей, чем турков. Но я поняла, что искал мой критик. И я поняла, что буду продолжать разочаровывать его. Он хотел увидеть олицетворение моей личности. Он искал в книге турецкую женщину, потому что я ей являюсь.

Мы часто говорим о том, как истории меняют мир. Но мы так же должны видеть, как мир политики личности влияет на то, как истории распространяются, читаются и рецензируются. Много писателей чувствуют это давление, но не-западные авторы ощущают его сильнее. Если ты женщина-писатель из мусульманского мира, как я, от тебя ждут, что ты будешь писать истории о мусульманских женщинах и, желательно, несчастливые истории несчастливых мусульманских женщин. Ждут, что ты будешь писать информативные, пронзительные и типичные истории и оставишь эксперименты и авангард западным коллегам. То, что я ощущала на себе ребенком в той школе в Мадриде, происходит в литературном мире сегодня. Писателя не видят, как индивидуальность саму по себе, но как представителя своей культуры. Несколько писателей из Китая, из Турции и несколько из Нигерии. От нас всех ждут чего-то очень определенного, если не специфического.

Писатель Джеймс Болдуин дал в 1984 году интервью, в котором его несколько раз спрашивали о его гомосексуальности. Когда корреспондент попытался приклеить на него ярлык писателя-гея, Болдуин остановился и сказал, "Разве вы не видите? Во мне нет ничего такого, чего бы не было у других и у других нет ничего, чего нет во мне." Когда политика личности пытается навесить на нас ярлыки, опасности подвергаются наша свобода и воображение. Есть смутная категория, которая называется мультикультурной литературой, в которой все авторы за пределами западного мира смешаны вместе. Я никогда не забуду свои первые мультикультурные чтения на Гарвардской улице десять лет назад. Нас было три писателя, один с Филиппин, один из Турции и один из Индонезии - прям как в анекдоте. (Смех) Нас собрали вместе не потому что мы обладали похожим художественным стилем или литературным вкусом, а только из-за наших паспортов. От мультикультурных авторов всегда ждут не выдуманных, а настоящих историй. Функция, приписываемая литературе. В этом случае, не только писатели, но и их персонажи становятся представителями чего-то большего.

Я также должна отметить, что эта тенденция видеть в истории нечто большее исходит не только с запада. Это приходит отовсюду. Я убедилась в этом на личном опыте, когда попала под суд в 2005 за слова моего выдуманного персонажа, произнесенные в романе. Я хотела написать созидательный, многослойный роман об армянской и турецкой семье с точки зрения женщины. Маленькая история првевратилась в большой скандал, когда мне предъявили судебный иск. Кто-то меня критиковал, кто-то хвалил, за то, что я написала о турецко-армянском конфликте. Но иногда мне хотелось напомнить обеим сторонам конфликта, что это была выдумка. Всего лишь история. И когда я говорю, "всего лишь история," я нисколько не пытаюсь умалить свою работу. Я хочу полюбить и воздать литературе должное за то, что она есть, а не за то, что она является средством.

Писатели выражают свое мнение о политике и есть много прекрасных романов о политике, однако язык литературы, не является языком ежедневной политики. Чехов сказал, "Решение проблемы и правильная постановка вопроса - это две абсолютно разные вещи. И только последнее является задачей писателя." Политика личности нас разделяет. Литература соединяет. Кто-то заинтересован в общностях, кто-то в нюансах. Кто-то проводит границы. Другой их не признает. Политика личности состоит из твердых кирпичей. Литература - это текущая вода.

Во времена Оттоманской Империи существовали рассказчики-кочевники, которые звались "меддах". Они ходили по кофейням и рассказывали истории перед публикой, часто импровизируя. С каждым новым действующим лицом в истории, меддах менял голос пародируя персонажа. Все могли прийти и послушать - обычные люди, даже султан, мусульмане и не мусульмане. Истории пересекают любые границы. Как, например, "Истории Ходжи Насреддина", которые были очень известны по всему Среднему Востоку, Северной Африке, Балканам и Азии. Сегодня истории продолжают переступать границы. Когда разговаривают палестинский и израильский политики, обычно они не слушают друг друга. Но палестинский читатель все равно будет читать роман еврейского писателя и наоборот, соединяясь и сочувствуя автору. Литература должна возносить нас над всем. Если она не может этого сделать, значит это не слишком хорошая литература.

Книги спасли застенчивого ребенка-интроверта, которым я когда-то была. Но я так же прекрасно знаю об опаности их идеализации. Когда поэт и мистик Руми встретил своего духовного компаньона Шамса Табризи, первое, что сделал последний - выбросил книги Руми в воду и наблюдал за тем, как исчезают буквы. Суфисты говорят, "Знание, которое не поднимает тебя над самим собой, намного хуже невежества." Проблема сегодняшних культурных гетто - это не недостаток знания. Мы много знаем друг о друге, или, по крайней мере, мы так считаем. Но знание, которое не возвышает нас над самими собой, делает нас разрозненными и отстраненными. Есть метафора, которую я очень люблю: жить, как компас. Как вам известно, одна стрелка компаса статична и находится на одном месте. Другая же стрелка описывает круг, постоянно двигаясь. Тоже самое происходит и с моими произведениями. Одна часть вросла корнями в Стамбул и имеет сильные турецкие корни. В то время как другая часть путешествует по свету контактирует с другими культурами. В этом смысле я люблю думать о своих произведениях, как о местных и универсальных одновременно. Отсюда и отовсюду.

Те из вас, кто был в Стамбуле наверняка видели Дворец Топкапи, который более 400 лет являлся резиденцией Оттоманских султанов. В этом дворце, сразу за комнатами наложниц, есть Место сбора джинов. Оно находится между зданиями. Меня заинтриговала концепция. Обычно мы не доверяем местам, которые находятся между чем-то. Мы считаем их владением сверхъестественных существ, таких как джины, которые состоят из бездымного огня и являются символом неуловимости. Я имею ввиду, что неуловимое пространство - это то, что больше всего нужно писателям и художникам. Когда я пишу, я лелею неуловимость и изменчивость. Мне нравится не знать, что произойдет через 10 страниц. Мне нравится когда мои персонажи меня удивляют. Я могу написать о мусульманской женщине в одном романе. И возможно это будет очень счастливая история. А в следующей книге, я могу написать о красивом профессоре-гее из Норвегии. Мы можем писать обо всем, если это исходит из наших сердец.

Одри Лорд однажды сказала, "Белые отцы учили нас говорить - "Я думаю - значит, я существую."" Она предложила, "Я чувствую, значит, я свободна." Я думаю, это была прекрасная смена парадигмы. И тем не менее, почему на курсах изобретательного письма, первое, чему мы учим студентов - это писать то, с чем ты знаком? Возможно, это не самое правильное начало. Творческая литература не должна обязательно быть о том, кто мы такие или что мы знаем или о нашей личности. Мы должны учить молодых людей и себя открывать наши сердца и писать о том, что мы чувствуем. Мы должны выбраться из нашего культурного гетто и начать путешествовать.

В конце концов, истории передвигаются как кочевники, рисуя круг за кругом. Они соединяют все человечество, несмотря на политику личности. И это хорошие новости. И я бы хотела закончить старым стихом Суфи. "Приди, дай нам быть друзьями; дай нам облегчить жизнь; дай нам быть любовниками и быть любимыми; земля никому не должна достаться."

Спасибо.

(Аплодисменты)