Дин Кэмен: Чувства, заставляющие изобретать

Мой рассказ не о технологиях. Он о людях и о людских историях. Я мог бы показать вам, что недавно было по телевидению. Это было качественное видео, 60 минут, многие из вас, наверное, уже видели его. Там был директор администрации ветеранов, который сам потерял руку 39 лет назад во Вьетнаме, и он решительно сопротивлялся этим сумасшедшим устройствам, которые не работали. За 60 минут, пока на заднем плане ездили камеры, он донёс свою мысль очень чётко — у него был такой крюк — он носил наш протез меньше двух часов, но мог сам себе налить воды в чашку и был очень взволнован — и он сказал, цитирую его: «Впервые за 39 лет я почувствовал, что у меня есть рука».

Но я забегаю вперёд. Я не буду вам показывать ту отполированную презентацию. Вместо этого, я вам покажу через пару минут очень ранний, сырой вариант видеофильма, потому что я считаю, что это лучший способ рассказать историю.

Несколько лет назад ко мне приехал человек, один из людей, управляющих DARPA, людей, которые финансируют все передовые технологии, в которые бизнесы и университеты боятся вкладывать средства. У них особый интерес к разработкам, направленным на помощь нашим солдатам. И вот ко мне приходит с неожиданным визитом этот человек — в конференц-зале сидит военный хирург с большим опытом работы и управленец из DARPA.

Они мне рассказывают историю, которая сводится к тому, что есть такие прогрессивные технологии, и что они теперь доступны даже в самых отдалённых местах военных действий — в горах Афганистана, в Ираке. Они с гордостью говорили, что прежде чем рассеется дым, если кто-то из солдат оказался ранен, они немедленно его подбирают и эвакуируют с поля боя. Там прекрасная система неотложной помощи — более эффективная, чем мы бы с вами получили, скажем, при авто аварии в крупном городе США. Это хорошая новость.

А плохая новость вот: если они эвакуировали солдата, который потерял руку, ногу или часть лица, скорее всего, этот орган уже будет не вернуть. Они мне дали статистику о том, сколько парней осталось без рук. Хирург говорил очень гневно, что вот, в гражданскую войну, когда стреляли из мушкетов, если кто-то терял ногу или руку, то такому человеку полагался деревянный протез с крюком на конце. А теперь, в век сверхзвуковых самолётов, если солдат теряет руку или ногу, ему полагается пластиковый протез с крюком на конце.

Он сказал, что это ни в какие ворота не лезет. Ну и кульминация разговора: «Знаешь, Дин, мы к тебе пришли, потому что ты занимаешься медицинскими приспособлениями. Сделай нам руку». Я ждал бюрократических распоряжений на 500 страницах и анкет из министерства обороны. «Нет, — сказал мой гость, — ты приведёшь человека вот сюда, в конференц-зал, человека с протезом, который ты разработаешь, и он протезом возьмёт виноградину или изюмину со стола. Если это виноградина, он её не раздавит». Надо чтобы были центробежные, восходящие и тактильные сенсорные датчики. «Если это изюмина, он её не уронит». Нужен хороший контроль моторики, сгибание кисти, сгибание в локте, отвод и сгибание в плечевом суставе. То есть, нужно чтобы было всё.

«Да, и кстати, Дин, протез должен проходить по 50 процентилю для женского тела, то есть быть 81 см от кончика среднего пальца и весить меньше 4 килограммов». 50 процентиль, для женщин. «И ещё протез должен быть самодостаточным и с включённым электропитанием». Они закончили говорить. Я, как вы видите, человек застенчивый. Я сказал им, что они спятили. (Смех) Я им сказал, что они насмотрелись «Терминатора». (Смех) Один хирург тогда добавил: «Дин, ещё вам нужно знать, что больше 20 ребят вернулись без обеих рук». Я не могу представить, может быть, у вас воображение работает лучше, чем у меня. Я не могу себе представить, как это — потерять руку в 22 года, в среднем, статистически. Но по сравнению с этим потерять обе руки кажется... большим неудобством.

В общем, я пришёл домой и подумал об этом. Я даже спать не мог, всё думал, как это — поворачиваешься на бок — если там больше нет плеча. И я решил, что мы сделаем протез. Поверьте, у меня есть регулярная работа, даже несколько. Эти работы, которыми я занят в дневное время, финансируют мои технические фантазии. У меня много работы. Но я решил: «Надо сделать». Я провёл небольшое исследование, поехал в Вашингтон и сказал им, что я по-прежнему думаю, что они не в себе, но что мы возьмёмся за это. Я сказал им, что я сконструирую руку. Лет пять уйдёт на принятие протеза Комиссией по контролю за лекарствами и медицинскими средствами, и лет через 10 протез будет полностью функционален. Смотрите, сколько времени уходит на такую разработку, как iPod. «Вот и отлично, — сказали мне. — Даём вам два года». (Смех) Я сказал: «Я сделаю руку, и она будет весить меньше 4 килограмм и будет обладать всеми характеристиками — за один год. А ещё 9 уйдёт на то, чтобы сделать её функциональной и полезной. Мы согласились, что мы не согласны.

Я уехал домой и начал собирать команду из лучших людей, которые возьмутся за такой проект с душой. И ровно через год у нас было устройство с 14 степенями подвижности, и всеми сенсорами и микропроцессорами, и всеми штуками внутри. Я мог бы её показать вам в готовом виде, она выглядит так реалистично, что даже страшно, но тогда вы не увидите самого интересного. Я думал, что пройдут годы, прежде чем нам удастся сделать протез действительно полезным. А получилось, как вы, наверное, видите, по отношению и способностям Эйми, люди, которые хотят чего-то добиться, творят чудеса, и природа демонстрирует гибкость.

В общем, за менее чем 10 часов использования два человека, один из них — без обеих рук, у него нет даже плеча с одной стороны, а с другой стороны плечо есть частично. Вот они — Чак и Рэнди по прошествии 10 часов в нашем офисе. Мы сняли несколько очень незатейливых домашних видео. В конце одного из них, которое я покажу — оно всего около минуты, и фрагмент длится всего пару секунд — Чак делает что-то, чему я очень завидую. Потому что я сам так не умею. Он берёт ложку, поднимает её, зачерпывает ей сухой завтрак с молоком, удерживает ложку горизонтально, и работая всеми суставами одновременно, поднимает её до уровня рта, не пролив ни капли молока. (Смех) Я так не могу. (Смех) Его жена стояла позади меня. Она стояла рядом со мной, и она сказала: «Дин, Чак не мог есть самостоятельно 19 лет. У тебя есть выбор: или рука остаётся у нас, или ты забираешь Чака». (Смех) (Аплодисменты)

Можно показать? Это Чак демонстрирует одновременный контроль всех суставов. Он бьёт нашего специалиста по управлению. Сзади него стоит наш инженер-хирург. Он очень нам во всём помогает. Это Рэнди, они обмениваются маленьким резиновым шариком — передают его друг другу. И, в духе новаторства и изящного профессионализма — они очень гордятся тем, как у них это получается — они решили выпить. Это непростая задача, кстати. Представьте, если бы вам пришлось это проделывать деревяшкой с крюком на конце — любую из этих операций. А теперь Чак делает что-то совершенно невообразимое, во-всяком случае, с точки зрения моих ограниченных физических способностей. А сейчас он делает то, что было в изначальном задании: он взял со стола виноградину, и он не уронил её и не раздавил. И он её съест. Вот чего мы добились по прошествии 15 месяцев. (Аплодисменты)

Но, как я узнал от Ричарда, вся технология, процессоры, сенсоры, двигатели — это ещё не вся история. Я никогда ранее не сталкивался с этой проблемой, да, честно говоря, и вообще с этим сегментом медицинского мира. Я расскажу вам об удивительных событиях, которые произошли, когда мы занялись этим проектом. После того, как мы убедились, что у нас хороший дизайн, нам пришлось, как всегда, принять несколько компромиссных инженерных решений. Вы всегда можете выбрать три из четырёх желаемых составляющих: вес, размер, стоимость, функциональность. Мы сели всей командой в самолёт, и я сказал: «Мы летим в Уолтер Рид поговорить с этими ребятами. Потому что в принципе неважно, нравится ли нам эта рука. И неважно, нравится ли она Министерству Обороны США». Когда я им об этом сказал, они энтузиазмом не горели. Но я сказал, что их мнение не важно. Есть только одно мнение, которое имеет значение — это мнение тех ребят, которые либо будут пользоваться протезами, либо нет.

Я сказал группе инженеров: «Мы приедем в Уолтер Рид, и мы увидим людей, много людей, у которых нет рук или ног. Возможно, они будут в гневе или в депрессии, или будут раздражены. Наверное, от нас потребуется поддержать их, подбодрить, и мы обязательно должны получить от них достаточно информации, чтобы убедиться, что мы делаем протез правильно». Мы приехали в Уолтер Рид, и как же я ошибся. Мы встретились с множеством людей, у многих из них не было рук и ног, а то, что оставалось, было обожжено, у кого-то не было части лица, у кого-то — уха...

Они все сидели за столом, они собрались специально для нас. И мы начали задавать им вопросы. «Смотрите, — сказал я, — мы не так хороши, как мать-природа. Я могу дать вам хороший двигательный контроль или могу сделать, чтобы вы могли поднять 20 килограмм, но обе эти функции я обеспечить не могу. Я могу сделать контроль достаточно быстрым, с низким коэффициентом редукции передач, или я могу дать вам больше мощности, но и то и другое я сделать не в состоянии». Мы пытались задавать вопросы, чтобы они нам помогли, рассказали, что мы можем им дать. Они были не просто полны энтузиазма, они думали, что они были там для того, чтобы помочь нам. «Ну, — говорили они, — если это будет полезно...» «Господа... и дамы... Вы уже дали достаточно. Мы здесь, чтобы помочь вам. Нам нужны данные, нам надо знать, что вам необходимо».

Прошло полчаса. На другом конце стола сидел парень, он был довольно неразговорчив. У него не было одной руки. На другую руку он опирался. Я сказал ему: «Вот вы почти ничего не сказали, если бы надо было выбрать между тем и этим — вы бы что выбрали?» Он сказал: «Знаете, мне вообще тут повезло больше других — я потерял правую руку, но я левша». (Смех) И больше почти ничего не сказал. У него был такой силы дух, они все были очень сильны духом. Он сделал несколько замечаний. Встреча закончилась. Мы с ребятами попрощались. А тот парень оттолкнулся рукой от стола. У него не было ног.

И мы уехали. Я всё думал, это не мы их подбодрили и вдохновили, а они нас! Они все ещё поддерживают нас, всё ещё помогают. Это было удивительно. Итак, мы уехали к себе. Мы начали работать ещё быстрее, ещё больше. Потом мы поехали в медицинский центр Брук. Мы видели там много-много ребят без рук. Было совершенно потрясающе, насколько они были позитивно настроены. Мы уехали. И заработали ещё сильнее. У нас уже проходили клинические испытания, пять из этих испытаний проходило на волонтёрах. Мы работаем не покладая рук. Мне звонят, и мы снова едем в Вашингтон.

Мы приезжаем в Уолтер Рид. А там один парень, его привезли туда двадцать дней назад, он подорвался. Его перевезли в Германию, 24 часа спустя перевезли из Германии в Уолтер Рид. И вот он перед нами. Нам сказали: «Вы должны приехать». Я пошёл туда, и его вкатили в комнату. У него не было ног. И рук тоже не было. Оставалась культя с одной стороны. Половины лица тоже не было, Но врачи сказали, что зрение возвращается к нему. По крайней мере, один глаз видел. Его звали Брэндон Морокко.

Он сказал: «Мне нужны ваши руки, мне нужны обе руки». «Ты их получишь». Этот юноша был родом из Стэйтен Айленда. Он сказал: «У меня был грузовик до ухода в армию, и там механическая передача. Как думаете — смогу я его снова водить?» «Конечно». Я повернулся и подумал: «Как же мы всё это сделаем?» (Смех) Но этот парень был как и большинство. Он ничего особенного не хотел. Он хотел помочь. Он мне рассказал, что хочет вернуться обратно, помочь товарищам.

Я поехал сюда. И по пути меня попросили сделать остановку в Техасе. Там было 3 500 человек из Администрации по Делам Ветеранов США, всего 3 500 человек на этом огромном мероприятии для помощи семьям всех этих ребят, некоторые из которых погибли, а некоторые остались инвалидами, как Брэндон. Меня попросили выступить. Я говорю: «А что я могу сказать? Ничего особенно радостного. Если надо будет, я могу дать вам вот это — но оно всё равно не так хорошо, как оригинал, сделанный природой». «Вы должны приехать».

И я поехал. Думаю, вы представляете себе — масса людей на разных этапах реабилитации — кто-то в самом начале, кто-то чуть дальше. Но в целом, все те, кто прошёл через эти испытания, показали невероятную силу духа. И просто то, что кому-то не всё равно, оказывается чрезвычайно важно для них.

Всё, я умолкаю, у меня только одно последнее послание, точнее... вот что меня беспокоит. Я не думаю, что кто-то делает это нарочно, но были люди, которые буквально говорили: «Ну и сколько они получат?» Знаете, в этой стране проходят, вы все слышали, дебаты по поводу системы здравоохранения. Кому что полагается? Сколько чего полагается кому? Кто заплатит за что? Это всё трудные вопросы. У меня на них ответов нет. Не всем полагается всё просто по праву рождения. Это невозможно. Это было бы прекрасно, но это не реалистично.

Так что это трудные вопросы. И есть группы, разделившиеся во мнениях. У меня нет ответов. Есть ещё другие трудные вопросы. Нужно ли наше присутствие там? Как нам оттуда выйти? Что нам делать? На этот счёт мнения тоже разделились. У меня нет ни одного ответа на эти вопросы. Это политические вопросы, экономические вопросы, вопросы стратегии. У меня нет ответов. Но у меня есть одно замечание, или, скорее, комментарий. И это очень простой ответ.

Я знаю, что именно эти ребята заслужили от системы здравоохранения. Я говорил с одним из них, ему очень нравилась его новая рука, она была куда лучше, чем пластиковый протез с крюком на конце. Но здесь нет никого, кто предпочёл бы иметь протез вместо настоящей руки. Я ему сказал: «Знаете, ведь первый самолёт пролетел всего 30 метров в 1903 году. Вильбур и Орвилль. Но голуби им не завидовали. Но сейчас у нас есть орлы — F15, и даже этот белоголовый орлан. Я никогда не видел, чтобы птица летала на сверхзвуковом... Я думаю, что со временем мы сделаем эти протезы действительно выдающимися. Я этому парню сказал: «Я буду спокоен, когда твои товарищи будут завидовать твоей руке из-за того, что она может делать и как. Я буду продолжать работать. Я не остановлюсь, пока мы этого не достигнем».

Я думаю, что страна должна продолжать дебаты, и жаловаться, и ныть: «Мне полагается». «Ты — жертва». Жаловаться и ныть о том, какой должна быть наша внешняя политика. А пока у нас есть роскошь жаловаться и ныть о том, кто будет за что платить, и сколько нам достанется; люди, которые находятся там, как раз защищают нашу привилегию жаловаться и ныть, и я знаю, что они заслуживают всё то, что мы в человеческих силах им дать. Мы обязаны им это дать. (Аплодисменты)