Крис Абани размышляет о человечности

Я всегда ищу способы вести летопись, делиться и фиксировать истории о людях, самых обычных людях. Истории, которые приглашают к переходу на новый уровень, но безо всякой сентиментальности, истории, которые никогда не отворачиваются от самого темного в нас. Потому что я верю, что самыми красивыми мы бываем тогда, когда мы наиболее уродливы. Потому что именно в этот момент нам становится совершенно ясно, из какого мы теста. Как уже сказал Крис, я вырос в Нигерии в 80е годы, с целым поколением тех студентов, которые выражали протест военной диктатуре, с которой теперь покончено. Так что это был не один я, нас было целое поколение.

Но мне довелось узнать, что мир никогда не спасают великими делами, достойными мессий, а только простым приумножением кротких, мягких, почти невидимых актов милосердия, повседневных добрых дел. В ЮАР есть такое выражение, "убунту" Убунту — это часть философии, которая утверждает, что единственный способ для меня быть человеком — это чтобы ты показал мне, как в зеркале, что я человек. Но если ты такой же, как и я, тогда моя человечность подобна окну. Я не очень-то ее вижу, я не уделяю ей внимания, До тех пор пока, знаете, это как мертвая букашка на стекле. Тогда я вдруг замечаю ее, и как правило, это не от хорошей жизни. Так обычно происходит, когда в потоке машин я срываюсь на кого-то, кто пытается одновременно вести машину, пить кофе, посылать имэйлы и что-то записывать в блокнот. Убунту на самом деле говорит, что мы не можем быть человечными без других людей. Это правда очень просто, но в действительности очень сложно.

И вот, я подумал начать с нескольких историй. Я вам должен рассказать несколько историй об исключительных людях, и я решил начать с моей матери. (Смех) Она была великолепна. Моя мать была англичанкой. Мои родители познакомились в Оксфорде в 50е годы, моя мать переехала в Нигерию и стала там жить. Ростом она была полутора с небольшим метров, очень дерзкая и настоящая англичанка. Расскажу вам, насколько она была англичанкой — была, потому что совсем недавно ее не стало. Она приехала меня навестить в Калифорнию, в Лос-Анджелес, и мы поехали в Малибу, который ее несказанно разочаровал. (Смех) И мы пошли в рыбный ресторан, где наш столик обслуживал один серфингист по имени Чед, и вот он подходит, и мама спрашивает, "У вас есть какие-нибудь фирменные блюда, молодой человек?" И Чед говорит, "Ну а то! Типа у нас есть это... лосось, и он по типу в такой корочке, типа из васаби, Короче, реальная тема!" И мама поворачивается ко мне, и говорит, "На каком языке он говорит?" (Смех) Я отвечаю, "на английском, мам". И она покачала головой и говорит, "Ох уж эти американцы, мы дали им язык, отчего же они им не пользуются?" (Смех)

И вот, эта женщина, которая из англиканской церкви обратилась в католичество, когда вышла замуж за моего отца, а нет никого неистовее обращенных католиков, решила преподавать в сельских районах Нигерии, в основном, среди женщин народности Игбо, метод овуляции Биллинга, единственный метод контрацепции, одобренный католической церковью. Но она не очень хорошо говорила на языке Игбо. Поэтому она брала меня с собой, чтобы я переводил. Мне тогда было семь лет. (Смех) И вот, там эти женщины, которые никогда не обсуждают месячные со своими мужьями, и я им говорю, "Ну хорошо, а как часто у вас бывает менструация?" (Смех) И замечаете ли вы какие-нибудь выделения? (Смех) И насколько сильно у вас набухают наружные половые органы? (Смех) Она бы никогда не сочла себя феминисткой, моя мать, но она всегда говорила, "Все, что мужчина может сделать, я могу исправить". (Аплодисменты) И когда мой отец пожаловался на это, на то, что она берет семилетнего мальчишку на занятия по контрацепции, знаете, он ей говорил "Да ты его превращаешь... Ты его учишь, как быть женщиной". А она отвечала, "ну кто-то должен его научить". (Смех)

Эта женщина — во время войны в Биафре, мы оказались в зоне боевых действий. Моя мама была с пятью маленькими детьми. Ей потребовался год, чтобы через один за другим лагерь для беженцев, добраться до взлетной полосы, с которой мы смогли бы улететь из страны. В каждом без исключения лагере беженцев ей приходилось давать отпор солдатам, которые хотели забрать моего старшего брата Марка, которому было 9 лет, и сделать из него несовершеннолетнего солдата. Можете себе представить эту полутораметровую женщину, противостоящую мужчинам с оружием, которые хотели нас убить? И за весь этот год моя мать ни разу не расплакалась, ни единожды. Но когда мы были в аэропорту в Лиссабоне, ожидая вылета в Англию, одна женщина увидела платье, в которое была одета моя мама, которое было выстирано столько раз, что оно было практически прозрачным, с пятью детьми, которые выглядели голодными, и она подошла и спросила мою мать, что случилось. И та ей рассказала. Тогда та женщина вынула все из чемодана, и отдала всю свою одежду моей маме, и нам, даже игрушки ее детей, что не слишком их обрадовало. (Смех) И это был единственный раз, когда она заплакала. И я помню, как годы спустя, я писал о своей матери, и я спросил ее, "Почему ты тогда плакала?" И она сказала, "знаешь, можно закалить свое сердце против любой беды и любого ужаса. Но простой добрый поступок совершенно незнакомого человека способен пробить эту броню".

Старые женщины в деревне моего отца, после того, как случилась эта война, учили наизусть имена каждого из погибших, и они пели погребальные песни, сложенные из этих имен. Погребальные песни, наполненные такой тоской, что казалось, тебя сжигает дотла. И они пели эти песни только во время посадки риса, будто бы они высаживали сердца погибших в рисовые поля. Но когда наступало время жатвы, Они пели песни радости, сложенные из имен каждого из детей, рожденных в тот год. А потом, в следующий сезон, когда они пели погребальные песни, они выбрасывали из них столько имен погибших, сколько родилось детей. И таким путем эти женщины положили начало многим переменам, прекрасным переменам.

Знали ли вы, что до геноцида в Руанде изнасилование и замужество назывались одним и тем же словом? Но сегодня женщины заново выстраивают Руанду. А еще, знали ли вы, что после апартеида, когда новое правительство пришло в здания парламента, в них отсутствовали женские туалеты? Что можно понимать как то, что апартеид был целиком и полностью делом рук мужчин. Это я все говорю к тому, что несмотря на ужас и несмотря на смерть, женщин никогда всерьез не принимают в расчет. Их человечность никогда не имеет для нас особого значения.

Когда я рос в Нигерии, правильнее сказать не в Нигерии, потому что это слишком общо, но в Урхобо, в той, принадлежащей народу Игбо части страны, откуда я родом, там всегда были обряды инициации для юношей. Мужчин учили быть мужчинами в том, в чем мы не женщины, вот в чем была суть. И многие из ритуалов включали в себя убийство, убийство мелких животных, итак мне исполнилось 13, и, я хочу сказать, в этом был смысл, это была аграрная страна, кто-то должен был убивать животных, там не было супермаркета, куда можно придти и купить стейк кенгуру, поэтому когда мне исполнилось 13, пришла моя очередь убить козла. А я был странным, чувствительным ребенком, который не был способен на это, но я должен был это сделать. И полагалось, чтобы я сделал это один. Но мой друг по имени Эммануэль, который был значительно старше меня, который был несовершеннолетним солдатом во время войны в Биафре, решил пойти со мной. Что, в общем, меня обрадовало, потому что он многое повидал. Пока я рос, он мне рассказывал истории о том, как он протыкал людей штыком, и их внутренности выпадали, но они продолжали бежать. И этот парень пошел со мной, и я не знаю, слышали ли вы когда-нибудь козла, или видели, их голос похож на человеческий, вот почему мы называем трагедию "козлиной песнью". Мой друг Брэд Кесслер говорит, что мы стали людьми только тогда, когда приручили коз. Ну и вот, глаза козла похожи на глаза ребенка. И когда я попробовал убить того козла, и у меня не получилось, Эммануэль нагнулся, положил руку на рот козла, накрыл его глаза, чтобы мне не пришлось в них смотреть, пока я убивал козла. Это не казалось чем-то значительным, для парня, который столько всего перевидал, и кому убить козла, скорее всего, казалось очень тривиальным опытом, однако он ощутил внутри себя потребность меня защитить. Я был слабаком. Я плакал целую вечность. И позже он не говорил ни слова, он просто сидел и смотрел, как я рыдал целый час. А после он мне сказал, это всегда будет тяжело, но если ты будешь плакать вот так каждый раз, ты умрешь от горя. Просто знай, что иногда достаточно знать, что это тяжело. Конечно, когда я говорю о козлах, мне приходят мысли об овцах, и не самые невинные. (Смех)

Я родился через два дня после Рождества, И когда я рос, у меня был пирог на день рождения, и все такое, но я никогда не получал подарков, потому что — ну, это было через два дня после Рождества. И в общем мне было около девяти лет, мой дядя незадолго до этого вернулся из Германии, и у нас в гостях был католический священник, мама его угощала чаем, и тут дядя вдруг говорит, "а где подарки Криса?" И моя мать говорит, "не будем об этом, у нас гости". Но он ужасно хотел показать, что только что вернулся, поэтому он подозвал меня и говорит, "Зайди в комнату, в мою спальню, и возьми что тебе понравится из моего чемодана. Это твой подарок на день рождения". Наверняка он думал, что я возьму книгу или футболку, но я нашел надувную овцу. (Смех) И вот, я надул ее и вбежал в гостиную, и, запихнув свой палец куда не следует, размахивал этой овцой над головой, и моя мама выглядела так, как будто она сейчас умрет от шока. (Смех) А Отец МакГетрик сохранял полную невозмутимость, он помешал свой чай, взглянул на мою маму и сказал, "Это ничего, Дафна, я сам шотландец". (Смех) (Аплодисменты)

Последний период, что я провел в тюрьме, последние 18 месяцев, моему сокамернику, в первый год из этих восемнадцати месяцев, моему соседу по камере было 14 лет. Его звали Джон Джеймс, и в то время, если член твоей семьи совершил преступление, военные тебя держали в качестве выкупа, пока твой родственник не приходил и не сдавался им. И вот, там был этот 14-ти летний мальчишка, приговоренный к смертной казни, и не все из приговоренных к смертной казни были политзаключенными, там были и по-настоящему скверные люди. И он тайно пронес в тюрьму два журнала комиксов — Человек-паук и Люди Икс. Он был помешан на них. А когда ему надоело их читать, он начал учить приговоренных к смертной казни чтению с помощью этих комиксов. И я помню как ночь за ночью, слышал, как все те мужчины, те по-настоящему закаленные преступники толпились вокруг Джона Джеймса, читая нараспев "Получи, Паук!" (Смех) Это невероятно. Я был всерьез напуган. Он не знал, что означало быть осужденным на смертную казнь. Со мной это случалось уже дважды, И я безумно боялся, что мне придется умереть. А он всегда смеялся и говорил, "Да ладно тебе, дружище, мы выпутаемся" И тогда я его спрашивал, "откуда знаешь?" А он говорил, "Да сорока на хвосте принесла". Они его убили. Они приковали его наручниками к стулу, и прибили его пенис к столу десятисантиметровым гвоздем. Потом они оставили его истекать кровью до смерти. Так я оказался в одиночной камере, потому что не скрывал своего отношения к тому, что произошло. Такие люди есть везде вокруг нас.

В народе Игбо раньше говорили, что они создавали своих собственных богов, потом они собирались вместе, всем селением, и загадывали желание. И потом их желание передавали священнику, который находил ритуальный объект, и совершались соответствующие жертвоприношения, и возводился алтарь в честь бога. Но стоило богу разбушеваться и потребовать приношения человеческих жертв, как народ Игбу уничтожал этого бога. Они разрушали атларь, и переставали произносить имя этого бога. Так они возрождали свою человечность. Каждый день, каждый из нас, здесь присутствующих, мы творим богов, которые потеряли рассудок, и пришло время начать их свергать и забывать их имена. Это не требует чего-то колоссального. Все, что для этого нужно, это каждый день замечать среди нас, видеть, мало кто это умеет, что мы окружены людьми, подобными тем, о ком я вам рассказал.

Некоторые из вас, в этом зале, необыкновенные люди, которые предлагают нам всем зеркало, где мы видим нашу собственную человечность. Я хочу завершить стихотворением американского поэта по имени Люсиль Клифтон. Ее стихотворение называется "Возлияние", и оно для моего друга Вису, который сейчас здесь, среди зрителей. "Возлияние", Северная Каролина, 1999. "Я делаю подношение этой земле, этот джин. Я представляю старика, плачущего здесь, скрытого от глаз надзирателя. Он просовывает свой язык сквозь дыру, где был бы его зуб, будь он цел. У него болит там, где был бы его зуб, где была бы его земля, его дом, его жена, его сын, его красивая дочь. Он стирает скорбь с лица, и прикладывает свой пересохший палец к пересохшему языку, и ощущает вкус соли. Я произношу имя, которое могло бы принадлежать ему, это тебе, старик. Этот джин, эта соленая земля". Спасибо. (Аплодисменты)