Альберто Каиро: Человек - не кусок мяса

В Афганистане я уже 21 год. Работаю в клинике Красного Креста физиотерапевтом. Занимаюсь протезированием рук и ног... ...ну, это не совсем так. Мы делаем больше. Помогаем пациентам, пострадавшим в Афганистане, не только с физической реабилитацией, но и с социальной реинтеграцией. Это эффективный и очень логичный план, но пришли мы к нему не сразу. Долгое время мы всего лишь давали людям искусственные конечности. Понадобилось много лет, чтобы привести программу к ее настоящему виду.

Сегодня я хочу рассказать вам историю… …историю больших перемен и историю людей, благодаря которым эти перемены стали возможны. Я приехал в Афганистан в 1990, работать в больнице, помогать жертвам войны. А со временем и не только жертвам войны – всем, кто нуждался в помощи. Я также работал в ортопедическом центре, как мы его называем, где делают протезы для ног. Тогда я оказался в странной ситуации. Я чувствовал себя не совсем готовым к таким вещам. Приходилось постоянно учиться и сталкиваться с чем-то новым. Но это была потрясающая работа. К несчастью, боевые действия усилились и физическую реабилитацию приостановили. Появилась другая неотложная работа, ортопедический центр закрыли, потому что физическую реабилитацию не сочли приоритетной. У меня было странное ощущение. Знаете, всякий раз, выступая с этой темой – а я делаю это уже не первый раз – я всегда испытываю сильные эмоции. Прошлое словно оживает перед моими глазами, будто и не прошло 21 года, и я снова там.

В 1992 году Моджахеды захватили Афганистан, ортопедический центр закрыли, и меня назначили помогать людям, которым пришлось бежать из своих домов. Но произошел один случай. Я возвращался после благотворительной раздачи пищи в мечети, где десятки и десятки людей находились в ужасных условиях. Мне невыносимо хотелось домой. Я был за рулем. Вам, наверное, знакомо чувство, когда хочешь все забыть, больше ничего не видеть, а только поскорее вернуться и закрыться в своей комнате со словами: "Все. С меня достаточно". Бомба упала недалеко от моей машины – я не пострадал, но шум был огромный. Улица мгновенно опустела. Машины тоже исчезли. Я инстинктивно пригнулся. И только одна фигура осталась посреди улицы. Это был мужчина в инвалидной коляске, который отчаянно пытался куда-нибудь спрятаться.

Ну, я не очень храбрый человек, должен вам признаться, но тогда я просто не смог проехать мимо. Я остановил машину и вышел помочь. У мужчины не было обеих ног и одной руки. За ним стоял ребенок, его сын, с красным от натуги лицом, и пытался откатить коляску. Я помог им добраться до безопасного места, а потом спросил: "Что вы делаете на улице в такое время?" "Работаю", – ответил он. "Что еще за работа?" – подумал я про себя. А потом задал ещё более глупый вопрос: "Почему у вас нет протезов? Нет искусственных ног?" На что он ответил: "Красный Крест закрылся". Не подумав, я сказал: "Приходите завтра. Мы сделаем вам протезы для ног". Когда Махмуд – так звали мужчину – и его сын, Рафи, были уже далеко позади, я одумался: "Боже, что же я наговорил? Центр закрыт, Из сотрудников – никого, может, даже оборудование вышло из строя. Кто сделает ему ноги?" Я стал надеяться, что он не придет. Так выглядели улицы Кабула в те дни. Решил: "А если придет, дам ему немного денег".

На следующий день я поехал в ортопедический центр поговорить со сторожем. Я собирался сказать, "Послушай, если, такой-то мужчина завтра придет, пожалуйста, скажи ему, что вышло недоразумение. Ничего нельзя сделать. И дай денег". Но Махмуд с сыном уже были там. И не одни. С ними было человек 15, может, 20. Пришли и некоторые из наших сотрудников. Среди них я увидел своего главного помощника, Наджмуддина. Сторож рассказал мне: "Они приходят каждый день, посмотреть, не открылся ли центр". Я сказал: "Нет. Нам придется уйти. Мы не можем здесь оставаться". Шла бомбежка – не очень близко, но мы слышали взрывы. "Нам нельзя тут быть, это опасно. Это не приоритет". Но Наджмуддин ответил: "Послушайте, раз мы уже здесь, давайте хотя бы начнем ремонтировать протезы тех, у кого они сломались, и, может, попробуем что-нибудь сделать для Махмуда и других". Я ответил: "Нет. Это невозможно. Здесь опасно. У нас много другой работы". Но они не отступали. Когда 20 человек стоят вокруг и смотрят в ожидании, а решать приходится тебе…

В общем, мы начали ремонтировать. И один из наших врачей-терапевтов сообщил, что Махмуд сможет использовать протез, но не сразу. Ноги опухли, а колени отвердели, поэтому нужно время на подготовку. Поверьте, я беспокоился, ведь я нарушал правила. Делал то, что не положено. Вечером я поехал в управление поговорить с начальством и сказал – соврал: "Мы хотим начать частично ремонтировать протезы, всего по паре часов в день". Возможно, кто-то из того начальства сейчас в этом зале.

(Смех)

И мы начали. Я работал, каждый день ездил помогать бездомным. А Наджмуддин оставался в центре, делал всю работу и сообщал мне о пациентах. Он говорил: "Пациенты приходят". Мы знали, что тех, кто не мог прийти из-за стрельбы, было еще больше. Но люди шли. И Махмуд – он был у нас каждый день. И потихоньку, потихоньку, неделя за неделей, его ноги заживали. Литые протезы были изготовлены, и пришло время для настоящей физической реабилитации. Он не пропускал ни дня, переходил линию фронта, рискуя жизнью. Раза два и я перешел эту линию в том самом месте, где и Махмуд с сыном. Признаюсь, это было так жутко, что меня поразило, как они могли делать это каждый день.

Наконец, наступил торжественный день. день выписки Махмуда с новыми протезами на ногах. Хорошо помню, что это было в апреле, Чудесный день. Апрель в Кабуле прекрасен: повсюду благоухают розы, распускаются цветы. Мы не могли оставаться в помещении, среди мешков с песком на окнах, во мраке и тоске. Мы выбрали подходящее место в саду, Махмуд одел протезы, другие пациенты тоже, и они стали тренироваться в последний раз перед выпиской.

Вдруг раздались выстрелы, две группы Моджахедов открыли огонь. Мы услышали свист пролетавших мимо пуль и изо всех сил помчались в сторону укрытия. Махмуд схватил сына, я схватил кого-то еще. Каждый кого-то схватил, и мы побежали. Знаете, 50 метров – это очень далеко, если вы на линии огня, но всем удалось благополучно добраться до укрытия. В убежище, переводя дух, я присел на минуту и услышал слова Рафи: "Папа, ты можешь бегать быстрее, чем я". (Смех) И Махмуд ответил: "Конечно, могу. Я могу бегать, а ты теперь сможешь пойти в школу. Не придется все время быть возле меня и толкать коляску". Потом мы проводили их домой. И я никогда не забуду как Махмуд с сыном шли вместе и катили пустое инвалидное кресло. И тогда я понял: физическая реабилитация – это тоже приоритет. Добрые дела не могут ждать лучших времен.

С того момента клиника не закрывалась ни на день. Хотя иногда приходилось прерываться на пару часов, но мы больше никогда, никогда не закрывались. Я снова встретил Махмуда через год. Он был в хорошей форме. Похудел немного. Ему было нужно поменять протезы… ...новую пару протезов. Я спросил про сына. Он ответил: "Учится в школе. Все хорошо". Я почувствовал, что он хочет сказать что-то еще. И спросил: "Что такое, Махмуд?" Он вспотел. Был явно смущен. Стоял передо мной с опущенной головой. Он сказал: "Вы научили меня ходить. Огромное вам спасибо. А сейчас помогите мне выбраться из нищеты и не жить на подаяния". Так он зарабатывал на жизнь. "Дети растут. Мне стыдно. Не хочу, чтобы их дразнили в школе другие ученики". Я ответил: "Хорошо". И прикинул, сколько у меня есть в кармане? Хотел дать ему денег – так было легче всего. Он прочитал мои мысли и сказал: "Мне нужна работа", а затем добавил то, что я не забуду до конца жизни. "Я кусок мяса, но если вы поможете, я готов делать что угодно, даже если придётся ползать по земле". И он сел. Я тоже сел рядом, и у меня по коже пошли мурашки.

Безногий, с одной рукой, неграмотный, без образования… ...какую я мог дать ему работу? Тогда Наджмуддин сказал: "У нас есть вакансия в столярной мастерской". "Что?" – ответил я. – "Подожди". "Ну, нам нужно делать больше искусственных ступней. Нужен кто-то, чтобы склеивать и сверлить протезы. Необходимо увеличить производство". "Что?" Я не верил своим ушам. А он продолжал: "Ну, мы можем переделать верстак, поставить специальный стул, найти специальную опору и тиски, достать электрическое сверло". Я сказал: "Послушай, это же безумие. Жестоко и бесчеловечно даже думать о подобном. Это поточная линия, и очень быстрая. Жестоко предлагать ему работу, заранее зная, что он не справится". Но с Наджмуддином невозможно спорить. Единственное, что мне оставалось, это найти компромисс. Только на одну неделю… ...неделю попробует и ни дня больше. Через неделю Махмуд был самым быстрым на линии. Я засомневался и сказал Наджмуддину: "Это трюк. Не могу в это поверить". Производство увеличилось на 20 процентов. "Это обман, хитрость", – повторял я. Я попросил доказательств. Но они не врали.

Наджмуддин сказал: "Махмуду есть что доказывать". И я понял, что снова ошибся. Махмуд казался выше. Я помню, как он сидел за верстаком и улыбался. Он стал другим человеком, высоким. И я также понял, что делало его выше. Да, в том числе и ноги, спасибо большое, но прежде всего… …это было самоуважение. К нему вернулось чувство собственного достоинства благодаря этой работе. Я понял это, и тогда мы начали новую политику, полностью противоположную прежней. Мы решили брать на работу как можно больше инвалидов и учить их чему угодно. Это стало политикой "позитивной дискриминации", как мы ее сейчас называем.

И знаете, что? Это хорошо для всех. Все выигрывают от такой политики. Те, кого нанимают, конечно, потому что они получают работу и самоуважение. Но также новые пациенты, а их 7000 ежегодно, люди, которые приходят к нам в первый раз. Видели бы вы лица этих людей, когда они осознают, что им помогают точно такие же инвалиды. Иногда ты видишь, как на лицах написано: "О", а затем удивление сменяется надеждой. Мне и самому легче тренировать того, кто прошел через инвалидность. Они учатся гораздо быстрее – у них есть мотивация. И сопереживание между пациентом и работником выходит на иной, совершенно иной уровень. Среди людей не бывает кусков мяса.

Махмуд и подобные ему – это источник перемен. А начав меняться, ты уже не можешь остановиться. Сначала ты даешь людям работу, потом готовишь проекты по микрофинансированию, образованию. Ты уже начал, ты не можешь остановиться. Потом ты даешь профессиональную подготовку, учишь на дому тех, кто не может посещать школу. Физическую терапию не обязательно проводить в ортопедическом центре, можно и дома у пациентов. Всегда есть способ сделать лучше. Это Наджмуддин, в белом халате. Тот самый невыносимый Наджмуддин. Я многому научился у таких как Наджмуддин, Махмуд, Рафи. Они мои учителя.

У меня есть желание, огромное желание, чтобы эту методику работы, образ мышления, приняли другие страны. Многие страны страдают от войны так же, как Афганистан. Это возможно и это не сложно. Все, что нам нужно, это слушать людей, которым мы должны помочь. Сделать их участниками процесса принятия решений. А затем научиться адаптироваться под них. Такая у меня мечта.

Не думайте, что перемены в Афганистане закончились, ни в коем случае. Мы продолжаем работать. Недавно мы начали программу, спортивную программу, баскетбол для инвалидов в колясках. Мы доставляем коляски повсюду. У нас есть несколько команд в разных частях Афганистана. В начале, когда Наджмуддин сказал мне: "Мы бы хотели начать". Я засомневался. Я ответил: "Нет", – как вы можете представить. Я сказал: "Нет, нет, нет, мы не можем". И задал обычный вопрос: "А это приоритет? Это действительно необходимо?" Видели бы вы меня теперь: я не пропускаю ни одной тренировки, накануне мачта очень нервничаю, а во время игры я ору как настоящий итальянец.

(Смех)

Что дальше? Какие перемены у нас впереди? Я еще не знаю, но уверен, что Наджмуддин и его друзья уже что-то задумали.

Это была моя история. Спасибо вам большое.

(Аплодисменты)